Авторы



Итан проводил эксперименты на своих половых органах. Эксперименты зашли слишком далеко.






У Моны Глисон на попке татуировочка: Микки Маус. Итан решает с нее и начать. Целует и говорит:
– Вообрази пещерного человека, – шепчет он, жарко дыша.
Мона просит:
– Не надо.
Говорит:
– Мне щекотно.
Сама, правда, не отстраняется.
Итан снова целует ее в мыша и говорит:
– Представь пещерного человека, он укололся обгоревшей щепкой. Сажа проникла под кожу, и он никак не избавится от пятнышка…
Итан прошел первые три базы. Мона у него в комнате, они вдвоем на кровати, и у них в распоряжении весь день, пока предки не вернутся с работы. Итану больших трудов стоило не дать стянуть с себя джинсы. Зато одежда Моны повсюду: футболка, юбка – на столе, да где угодно, только не на ней. Итан помял ей титьки, медленно стянул с нее трусики. Татушка – там, где не заметят родители. Мона вся течет, постанывает; простыня под ней мокрая.
Итан не спешит, не хочет повторять прежних ошибок.
История должна запомнить его открытие. Чтобы не вышло как с безвестным пещерным изобретателем.
Итан смачно целует Мону в попку, оставляя засос прямо на мордочке Микки Мауса.
Говорит:
– Зацени: Синий Маус.
Мона изворачивается посмотреть, но без зеркала тут не обойтись.
Итан говорит:
– Представь: пещерный человек решает сделать черное пятнышко больше.
Описывает, как, должно быть, он при помощи сажи и осколка кости истыкал себя до крови и как, наверное, соплеменники сочли его сумасшедшим. Итан говорит: все, что позже смотрится круто, сперва приводит в ужас. Он щиплет Микки Мауса и просит Мону:
– Представь первую пещерную женщину, проколовшую себе ухо.
Говорит:
– Может, рыбьей костью, а может, иголкой от кактуса… Про серьги тогда знать не знали.
Мона хихикает и трет ему между ног, прямо сквозь джинсы.
– Вы, женщины, куда прочнее нас, – говорит Итан. – У вас вакцина от папилломы, у вас миллион способов не забеременеть.
Она смотрит то на него, то на ширинку. Облизывается.
Итан описывает процедуру, открытую полинезийцами: туземец делает надрез вдоль верхней части члена и помещает в него жемчужину, потом зашивает. Жемчужину кладут под верхний слой кожи; и делает это туземец, скорей всего, не сам. Его держат семеро, пока шаман проводит операцию. Зато когда надрез рубцуется, операцию повторяют: по верхней стороне члена мужику вшивают цепочку жемчужин, и когда у него встает, жемчужины, эти твердые штучечки, помогают создать нужное трение в утробе у женщины.
Ласки Моны уже не такие пылкие. Она смотрит ему на ширинку и спрашивает:
– Ты это от меня скрывал?
– Нет, – говорит Итан. Пусть Мона думает, что все не так плохо.
Штука в том, чтобы шажок за шажком подвести ее к правде. Сперва татуировки, потом пирсинг, шарики. Теперь – соляные инъекции. Люди – главным образом, парни – слегка надрезают кожу у верхней части мошонки. (Итан намеренно говорит «люди», мол, это распространенная практика, а не извращенное хобби балаганных уродцев.) Потом вставляют в разрез стерильную трубочку и заливают через нее литры соляного раствора. Мошна раздувается до размеров баскетбольного мячика; ранку заклеивают пластырем, пока не заживет.
Мона уже и не пробует зацепить «молнию» гульфика. Чуть зеленеет.
– Женщины этим тоже балуются, – объясняет Итан. – Закачивают раствор в груди через толстую иглу. Груди, мошонки – они где-то с неделю сохраняют крупные формы, пока организм не впитает воду. Я в Интернете видал. Титьки раздуваются и прижимаются друг к другу, как будто на них водяной лифчик.
Мона спешит скрестить на груди руки.
Итан выбрал ее не только потому, что она такая горячая. Он счел, что она мыслит шире – не то что Эмбер Рейнолдс или Вэнди Финерман. Мону Глисон он встретил на уроках углубленного изучения микробиологии, когда проходили вирусы.
Итан любит ее за то, что она любит вирусы. Их союз заключен на небе. У него в штанах что-то шевелится, будто готовое родиться дитя.
– Модификации тела, – говорит он. Каждая эпоха порождает некую моду, которая в другое время кажется глупой.
Теперь он видит, что Мона разрывается: она разогрелась и течет, стремится залезть к нему в ширинку, и в то же время рассказы Итана слегка остудили пыл девушки.
– Я думаю так, – продолжает он, – человек должен быть готов отдать жизнь ради чего-то.
Мона слегка отодвигается.
Итан спрашивает:
– Слышала когда-нибудь о бордельной капусте?
– О брюссельской?
Итан повторяет, чуть медленней:
– Бордельной.
Он говорит:
– Бордель, публичный дом.
Мона настороженно морщит лоб, боится подумать, о чем это Итан.
Он спрашивает:
– А про «лежачих полицейских»?
Морщинки у нее на лбу разглаживаются. Мона кивает.
Итан спрашивает:
– А про вареную кукурузу в початках?
Мона закатывает глаза. От облегчения у нее голова кругом. Она говорит:
– Конечно!
Итан качает головой.
– Ты даже понятия не имеешь, о чем я. – Он смотрит на окно – закрыто, на дверь – заперта; прислушивается и, убедившись, что горизонт чист, продолжает: – Это все жаргон уличных девок.
– Шлюх? – уточняет Мона.
Итан наставительно поднимает палец.
– Проституток.
– При чем тут вареная кукуруза? – спрашивает Мона.
– Ты слушай, слушай, – говорит Итан и рассказывает, как мотался в восточную часть города. Тайком сбега́л из дома и на автобусе поздно ночью добирался до места. Раньше, по выходным. Для исследования. Стоило все дешево.
Мона морщится.
– Я надевал резиновые перчатки, – говорит Итан, дабы оправдать свои научные метод и подход. В школе из медпункта он крал ватные тампоны, чашки Петри – из кабинета химии. Культивировал образцы прямо на столе у себя в комнате.
Мона смотрит на стол, заваленный книгами и тетрадями. Никаких чашек Петри. Она спрашивает:
– Ты занимался сексом с проститутками?
Итан морщится.
– Нет, – говорит он. – Только мазок у них брал.
Судя по лицу, Мона представляет себе не то, что нужно. Итан поясняет:
– У каждого объекта я спрашивал об истории инфекции: давно ли проявилась, быстро ли развивалась? Спрашивал о дискомфорте и негативных симптомах.
Мона, похоже, готовится собирать вещи.
Итан тянет время, хочет ее успокоить.
– Ты не так поняла.
Он уверяет:
– Если тебе делали прививку, то бояться нечего.
Мона слезает с кровати и тянется к телефону. Итан опережает ее: подхватив сотовый, держит его на вытянутой руке и повторяет:
– Вспомни, как, наверное, глупо выглядел первый человек с татуировкой.
Мона смотрит ему в глаза.
Итан хочет убедить ее: он не спятил, но и не скромник. Просто кое-что лучше держать под спудом. Хочет подготовить Мону к тому, что она увидит, когда он снимет наконец-то штаны. Он художник, пионер, разрушитель устоев. Готовит Мону к тому, чтобы она не закричала.
Встав над ней, напоминает:
– Вспомни пещерную женщину, которая первой вставила кость себе в нос. – Он тянется к ремню, возится с пряжкой. Бросает телефон за плечо. Расстегивает ремень.
Нельзя, чтобы Мона кричала, как кричала Эмбер Рейнолдс; нельзя, чтобы она бросилась звонить в службу спасения, как звонила Вэнди Финерман.
Итан – недостающее звено, которое не желает пропасть. Он говорит:
– Я связываю человека с тем, что придет после него.
Возбуждения как не бывало, но Мона – не трусиха. Ее одолевает любопытство. Она снова садится на кровать, подобрав под себя ноги. Убирает с лица волосы; соски у нее стали плоскими, не торчат. Итан расстегивает верхнюю пуговицу на джинсах.
Он говорит:
– Я не первый ученый, кто сам на себе опыты ставит.
Расстегивая «молнию», он видит, как меняется в лице Мона. Он затянул, слишком долго подводил ее к главному, и вот во взгляде ее не осталось и следа от научного хладнокровия. Глаза округляются, челюсть отвисает. Мона судорожно пытается втянуть в себя воздух.
– Мой метод заключался в том, – объясняет Итан, – чтобы сделать небольшие проколы, и в каждый внедрить по различной инфекции. – Говорить он пытается спокойно, не обращая внимания на реакцию Моны. – Грегор Мендель экспериментировал с горохом. Я – собственный подопытный сад.
Так, наверное, чувствовал себя и пещерный человек с первой татуировкой. Или принц Альберт, когда спустил штаны в школьной раздевалке: все на него пялились и думали: он – чокнутый! – даже не подозревая, что вскоре его фишка станет модой. Нет, тупорылые футболисты взирали на его член, точно как сейчас взирает на Итана побледневшая Мона.
Как бы тщательно он ее ни готовил, Мона молча пялится на его член. Лицо застыло, словно в беззвучном смехе, а Итан все еще пытается рассказывать про свой научный метод. Как и в случае с жемчугом, да и любым другим болезненным нововведением, он всего лишь хотел усилить сексуальные ощущения. Женщины делают себе прививки, так чего им бояться? Он внедрял себе образцы, делая небольшие проколы, и наблюдал. Это оказалось даже проще, чем набить себе татуировку. Не так болезненно, как пирсинг.
Первые результаты проявились в виде небольших пупырышек на коже, в некотором смысле, даже прикольных. Под лупой можно было разглядеть небольшие узелочки вдоль всего члена. Когда они стали расти, Итан понял, отчего их называют бордельной капустой. Ряды луковок покрыли всю площадь достоинства, и он понял, почему их называют вареной кукурузой в початке.
Мона сидит перед ним на коленях и поглядывает то на окно, то на дверцу шкафа. Итан, стоя над ней, разведя ноги, говорит:
– Признай, что с научной точки зрения, они просто восхитительны.
Одни красные, другие розовые, ярко-розовые капли плоти. Остальные – темнее; сиреневые наросты на сиреневых наростах. Есть несколько бледно-белых, вытянутых кверху.
Микробиология утверждает, что вирус ни жив ни мертв. По крайней мере, технически. Наука вообще не понимает, что такое вирус; для нее это просто частица нуклеиновой кислоты в белковой оболочке.
Итану теперь, сразу видно, приходится пи́сать сидя.
Собственно, Мона уже сама обмочилась.
Отец часто повторял, что Итан не в меру умен, но в этот-то раз папаша ошибся. Когда Итан доведет процесс до совершенства, он его запатентует, заявит права на него, или что там еще делают, и озолотит семью. Итан изобрел безопасный и эффективный метод наращивания и модификации мужского хозяйства. К его порогу очередь на весь мир выстроится!
Беда в том, что сад продолжает цвести. Заросли становятся пышней и пышней. Это уже никакая не вареная кукуруза, это целое кукурузное поле. Не сад, а целый лес почек и шишек. Гроздья бородавок, темно-фиолетовых, почти черных. Вот уже до колен лианами свисают плотные кожаные стебли, побеги, отростки.
Между ног у Итана висячие сады: густые, они щетинятся узелками, что набухают на плоти других, более крупных пеньков, свисающих с бесформенных холмиков натянутой кожи. Они образуют скопления сталактитов, что болтаются увесистой ширмой. Из-за бахромы обезумевших гипертрофированных клеток не спеша выступают тягучие капли семенной жидкости. Бесцветные, как нить паука, они колеблются, точно маятник, от малейшего движения, вздоха и сердцебиения.
Неким образом они, эти джунгли из висячей плоти, чувствуют Мону. Ловят запах ее грудей, ощущают жар голой кожи. Точно как они ощущали Эмбер и Вэнди. Они все растут, оттягивая на себя кровь, которой положено питать мозговую кору. Захватывают нервную систему. Растут, выбрасывая вовне все новые и новые побеги, щупальца, пока наконец сам Итан, его прочее тело не уменьшается и не сморщивается. Паразит ширится, из бородавок выстреливают шишки и набухают кровью и лимфой, пока от Итана не остается комок, скукоженная пипка где-то посреди красных пятен и бородавок на спине чудовища.
Дикое и лишенное разума, оно встает перед Моной на дыбы. Итан теперь – пятнышко на его заднице. Как тот же Синий Маус на попке Моны.
Чудовище ползет по кровати: у него нет мышц, нет костей, оно просто вытягивается и сокращается, как парамеция. Толкает себя, как проталкивают вперед кусок пищи пищевод; течет, перекачивая жидкость из одних клеток в другие. Скелет и форма ему не нужны. Оно и так доберется до Моны.
Итан к тому времени почти впал в спячку. Ни жив ни мертв. Он едва говорит, потому что чудовище оттянуло на себя кровь.
– Только без паники! – пищит он тоненьким голоском, пытаясь воззвать к разуму Моны, объяснить спокойно и логически эстетику эксперимента. Показать, что он – на передовой культуры и эволюции.
– Вы, женщины, – шепчет он, – не одни умеете приносить новую жизнь в этот мир.
Он сам тому живое подтверждение. Сперва он был простым парнишкой, пытавшимся отрастить себе новый член и обогатиться, а теперь понимает, что дал начало новому доминантному виду.
Проблема в том, что один он не может завершить дело.
Он умоляет Мону: потрогай, поласкай, а еще лучше поцелуй – как страшную лягушку в сказке. В поп-культуре до одури примеров, когда из обычного неприметного юноши получается нечто жуткое. Взять того же Питера Паркера. Мона Глисон может стать коллегой-изобретателем. Она могла бы подружиться с этим и снять опухоль. Они вдвоем могли бы приручить чудовище.
Всего один… один поцелуй, и он снова станет Прекрасным Принцем.
То немногое, что осталось от Итана – досуха высосанное, прыщ на заднице, – слышит крик Моны.
Кричит, значит, попытается убежать. Как и Эмбер, как Вэнди. А когда Итан придет в себя, снова станет собой, то обнаружит Мону задушенной, в синяках, и придется, пока родители не вернулись, прятать труп в шкаф. На следующий день он отправится в школу и будет сидеть на уроках рядом с ее пустой партой. После побежит домой и закопает тело, потому что ни предки, ни полиция его не поймут. А когда шлюхи, у которых он брал мазки, просекут, что к чему, то поднимут хай, и уже никто не получит патент.
Что еще хуже, придется искать новую подружку и с ней начинать заново.
И тут ему становится… щекотно. Щекотно.
Потом он чувствует теплое прикосновение. Тепло пальцев. Это Мона погружает руки глубоко в дрожащую массу спутанных волос и трепещущей плоти; ее милые, пухлые губы смыкаются вокруг маленькой влажной шишечки – того, что осталось от Итана.

Просмотров: 272 | Добавил: Grician | Теги: Чак Паланик, рассказы, Нияз Абдуллин, Сочини что-нибудь, аудиокниги | Рейтинг: 5.0/2

Читайте также

Однажды Виктор застал свою подружку с другим, но расправиться с ними не успел — сердце отказало. После похорон любовники считали, что будут жить долго и счастливо, ан нет — покойник был парнем упорным...

Они убили его, и расчленили, но он всё равно вернулся......

Будучи подростками, каждый раз, когда мы смотрели «Бунтарь без причины», мой брат неизменно предлагал нам найти баллонный ключ Джеймса Дина....

Винсент расстался с женщиной, и друг уговорил его по этому поводу посетить бордель. Девушки там были молодые и готовые на всё. Как оказалось, девушки из борделя хранили страшную тайну....

Всего комментариев: 0
avatar