Авторы



История о трудном жизненном пути женщины, единственной светлым пятном которого на всём его протяжении была деревянная кукла, вырезанная в детстве её отцом.






В тот год Элли сравнялось пятнадцать, и это был самый несчастливый год в ее жизни. В начале весны умерла мама, изнуренная многочисленными родами и любовью ко всем своим детям; тяжким трудом и общей безысходностью бытия. Здешнее небо было таким необъятным, а земля – такой черной, и хотя иногда это небо проливалось добрым теплым дождем, а эта земля иногда приносила скудные урожаи картофеля, жизнь была слишком тяжкой.

Ближе к концу мама Элли начала вспоминать, как они жили в Виргинии, до того, как перебрались на Запад. Какие хорошие там были люди, каким мягким был воздух. Элли почти ничего не помнила из тех времен. Она была совсем крохой, когда они переехали. Она знала только Висконсин: лютые-прелютые зимы и чахлое лето. Она немного умела писать и немного – читать, но не так хорошо, чтобы понимать Библию, единственную книгу в их доме. Больше ей было нечем себя занять. У нее была единственная игрушка – деревянная куколка, которую отец смастерил ей на шестой день рождения. С годами грубые черты лица, нарисованные отцом на крошечной кукольной голове, стерлись без следа; осталась лишь безликая голая фигурка. После смерти мамы жизнь Элли стала еще тяжелее. Ей пришлось заменить мать и взять на себя все домашнее хозяйство – и готовить еду для отца, братьев и двух младших сестер, делая все возможное, чтобы накормить шесть голодных ртов тем немногим, что удавалось вырастить в огороде или добыть на охоте. Она не радовалась и не грустила. Она ничего не ждала от жизни.

Однажды отец сказал:

– Эта твоя кукла. Выбрось ее.

– Почему, папа?

– Ты уже не ребенок. Выбрось ее, я сказал.

Она боялась перечить отцу и поэтому сделала, как он велел. Она сказала, что бросила куколку в печку, но это была неправда. Она спустилась к реке, к рощице старых дубов, где часто играла в детстве, и спрятала ее в расщелине между корнями.

На следующий год к ней посватался парень из Бостона, Джек Мэтьюс. Он не особо ей нравился, но это был шанс вырваться из дома и, может быть, начать новую, лучшую жизнь.

Свадьбу сыграли летом, и Джек Мэтьюс увез Элли на восток. Не прошло и недели, как она начала подмечать в муже черты, которые прежде он от нее скрывал. Ему нужна была не жена, а служанка, и если она не бежала прислуживать ему по первому зову, он впадал в ярость и распускал руки. Элли никогда не была плаксой; она принимала побои молча, а если и пускала слезу, то только когда муж не видел. В постели он никуда не годился, в чем тоже обвинял жену, находя дополнительный повод для рукоприкладства. Она терпела, а что еще оставалось делать? Обратиться за помощью не к кому. Своих денег у нее не было, а родной дом – далеко. Но даже если бы она взбунтовалась, бросила мужа и попыталась вернуться домой в Висконсин: что ждало ее там? Опять бесконечные дни необъятного неба и черной земли? Она рассудила, что лучше уж терпеть мужа. Может, с годами его нрав смягчится. Может быть, она даже научится его любить хоть чуть-чуть.

Но жизнь лучше не стала. Они переезжали из города в город, муж устраивался на работу, она сама подрабатывала прачкой, и какое-то время все было спокойно и тихо. Но через несколько недель, по той или иной причине, все снова разлаживалось. То муж подерется с кем-нибудь на работе, и его уволят, то им приходится спешно бежать из города, потому что он должен кому-то денег, которые проиграл в карты. Иногда ей хотелось его убить. Она даже пыталась придумать, как это ловчее сделать, пока стирала чужое белье. Подушка на лицо, когда он валяется в пьяном ступоре; или яд в кофе. Вряд ли Господь сильно разгневается на нее, если она избавит мир от Джека Мэтьюса, правда? Да, правда. Но все эти раздумья так ни к чему и не привели. Как бы сильно она его ни ненавидела – а она ненавидела его до мозга костей, – она не сумела заставить себя убить мужа.

Ее единственная радость в жизни пришла совершенно неожиданно. Она часто стирала постельное белье из борделей (это было уже самое дно ее низкой профессии) и во время своих визитов в эти непотребные заведения познакомилась с некоторыми из тамошних женщин. Хотя у нее не было ни внешних данных, ни уверенности в себе, чтобы заниматься тем, чем занимались эти женщины, она поняла, что у них с ней много общего, и не в последнюю очередь – глубочайшее презрение к противоположному полу. Многие, как и сама Элли, на себе испытали, что значит жизнь в диких краях, и бежали от этой жизни. И большинство из них даже не задумывались о том, что можно вернуться назад. Разумеется, проституция не доставляла им особенного удовольствия, но даже в самом непритязательном борделе имелись свои приятности и роскошества: чистые простыни, душистое мыло, иногда даже красивые платья, – которых у них никогда не было бы на фронтире.

С этими женщинами она научилась смеяться; она научилась высказывать свое возмущение скудоумием мужиков. Она научилась и многому другому, о чем нельзя сказать вслух, не краснея. Например, раньше она не знала, что женщины ублажают сами себя (а иногда и друг друга) и что существуют специальные приспособления для подобных услад. Игрушки из полированного дерева в форме мужского члена, но всегда безотказно твердые. У одной из женщин, с которыми Элли свела знакомство, была небольшая коллекция подобных «глупостей», включая изогнутую вещицу из бивня слона, которая, по словам той женщины, была лучше всех – гладкой, как шелк. Однажды вечером она предложила показать, как нужно использовать эту вещь с максимальной отдачей, и Элли сидела и смотрела на то, что, как потом оказалось, было важнейшим уроком из преподанных ей за всю жизнь.

Прошло два года. Для Элли и Джека продолжалась все та же кочевая жизнь, ставшая уже вполне предсказуемой: приезд в новый город, тяжелый труд, бытовое насилие и быстрый отъезд. Из-за своего беспробудного пьянства и бессчетных ударов, полученных в драках, муж совсем повредился рассудком и обращался с Элли все хуже и хуже. Но – хотя все знакомые женщины в один голос твердили Элли, чтобы она от него уходила, пока он ее не убил, – она не нашла в себе сил его бросить. Да, он был жалок; но кроме него, у нее не было ничего в этом мире. А однажды ночью, после того, как Джек зверствовал с нею особенно люто, ей приснился странный сон. Там, во сне, она вновь оказалась в Висконсине, и стояла на пороге их бедной лачуги, и вдруг услышала, как ее кто-то зовет. Голос был нежный, знакомый, но не мужской и не женский. Она побрела на звук голоса, чтобы посмотреть, кто ее зовет, и вышла к реке. Теперь, ступив под сень древних деревьев, склонивших к воде свои летние ветви, она поняла, кто ее звал. Во сне она опустилась на колени рядом с самым старым дубом и запустила руку в расщелину между корнями. Там, в темной земле, лежала куколка. Прикоснувшись к знакомой фигурке, Элли услышала, как где-то рядом кто-то хрипит, задыхаясь. Это был страшный, отчаянный хрип. Она быстро глянула через плечо, но ничего не увидела, и вновь принялась откапывать куколку. Но задыхающийся хрип становился все громче и громче, и она чувствовала, как ее влечет какая-то неведомая сила.

– Оставь меня! – проговорила она.

Назойливый звук никак не умолкал, и теперь все вокруг затряслось. Сон начал таять. Куколка выпала у нее из руки, обратно в землю.

Внезапно Элли проснулась, и кровать тряслась, а Джек катался по постели, вцепившись руками в горло. Элли встала с кровати. За окном уже брезжил рассвет. Было достаточно света, чтобы видеть его агонию: как он мечется по постели, сотрясаясь всем телом, с глазами, выпученными от страха. На его губах пузырилась слюна, в паху расплылось темное пятно, – он обмочился.

Она не сделала ничего. Кажется, он ее видел, видел, как она стоит и наблюдает за его мучениями, но она не стала бы за это ручаться. Припадок – или что это было – в конце концов сбросил Джека с кровати, где тот и умер, на полу у ее ног, распространяя вокруг себя вонь опорожненного кишечника и мочевого пузыря.

Она ничего не взяла с собой. Просто уехала, не сказав никому ни слова. Да и с кем ей было говорить? Кому есть до этого дело? Может быть, Господу Богу ее муженек зачем-то понадобился, но если так, то Господь Бог был одним-разъединственным.

Она добралась до Висконсина за семь недель, и почти каждую ночь ей во сне слышался голос куколки. Не будь этого голоса, вряд ли она бы сумела дойти.

Их лачуга стояла пустой. Там еще осталось кое-что из мебели, но все имущество – то немногое, чем владело семейство: чайник, несколько сковородок и кастрюль, метла и так далее, – исчезло. В ту ночь Элли спала на полу, а наутро пошла по соседям – узнать, что случилось. Ей сказали, что ее семья переехала в Орегон, месяца три назад. Разумеется, адреса они не оставили, потому что переселенцы не знали, где в конечном итоге осядут. Больше она никогда их не видела; и даже не знала, что с ними сталось.

Соседи приняли ее хорошо. Они снабдили ее самым необходимым, чтобы она вновь могла поселиться в лачуге, где когда-то жила с семьей. Несколько человек приглашали ее переехать в город, но она не хотела. Она сказала, что попробует пожить одна и посмотрит, подходит ей это или не очень.

Как оказалось, одинокая жизнь очень ей подошла. Она устроилась на работу в продуктовую лавку в городе, и у нее появились какие-то деньги и на ремонт домика, и на еду на столе.

Для компании у нее была куколка. На следующий день после своего возвращения Элли пошла к реке, и кукла ждала ее там, где она ее спрятала когда-то. Конечно, куколка слегка отсырела за годы, пока лежала в земле, но Элли ее просушила. Однажды вечером, когда Элли сидела у окна, любуясь закатом, ей в голову пришла одна странная мысль. На следующий день она купила в городе столярный нож и в тот же вечер уселась дорабатывать куколку, чтобы ее общество стало еще приятнее. Она не спешила; эту работу ей хотелось сделать на совесть. Долой руки и ноги; долой уши и все остальное, кроме крохотной шишечки носа. Она слегка утончила туловище – не слишком сильно. Ощущение полноты очень важно, говорила ей когда-то подруга-шлюха. Она прорезала там и сям несколько неглубоких бороздок, чтобы добавить остроты ощущений. А потом, удобно устроившись в кресле-качалке (единственный предмет роскоши в ее доме), она задрала юбки и устроила себе небольшой праздник с куколкой. Это было чудесно.

Она дожила до восьмидесяти девяти лет, все время одна – до конца своих дней. Ни семьи, ни подруг так и не завела. Да ей никто и не нужен, сказала бы она сама.

Перевод: Татьяна Покидаева
Категория: Клайв Баркер | Добавил: Grician (10.02.2021)
Просмотров: 37 | Комментарии: 1 | Теги: рассказы, Клайв Баркер | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 1
avatar
1 veryscaryru • 18:36, 11.02.2021 [Материал]
Довольно печальная история. Но с Баркеровской изюминкой
avatar
Открыть профиль