Авторы



Десять лет назад Мона была Дивой Демоной — мрачной вокалисткой музыкальной группы, имевшей успех в клубах Нью-Йорка. Но когда ей исполнилось 21, ей наскучила её старая роль, и она, бросив всё уехала в Новый Орлеан...






Первым делом она отрезала его правую кисть — источник его совершенства, его ИСКУССТВА (она всегда слышала заглавные буквы, когда он произносил это слово в своей тягучей, приглушенной манере). Эта кисть представляла для него гораздо большую ценность, чем пенис, и она получила огромное удовольствие, отрезав ее. Затем последовала левая кисть — отрезана как раз под плетеным медным браслетом, который она подарила ему на последнее Рождество. Далее — татуированные руки, сначала предплечья, затем плечи. Их плавные формы выглядели намного привлекательнее отдельно от хозяина. Она отрезала ступни в ботинках, левую, затем правую, и бросила их в образовавшуюся кучу ампутированных членов. Она нарезала его ноги на тонкие джинсовые ломтики, пока не дошла до узких бедер. Перед тем как отделить таз от торса, она вырезала его драгоценный пенис. («Ты никогда больше не вставишь его в какую-нибудь анорексичную сучку из художественной школы за моей спиной, выпендрежник».) Она кромсала его живот и вялую грудную клетку до тех пор, пока целой не осталась одна голова.
Лицо его сохраняло невозмутимость, словно ему было безразлично, что его расчленяют, как было безразлично все, что не требовалось для исполнения его сиюсекундных потребностей. Его глаза были такими же голубыми, как в тот день, когда Мона запала на него, тот же насыщенный бирюзовый оттенок, который для нее никогда не ассоциировался с ложью. Она вырезала их по одному — левый, правый. Вырезала его сладкий, лживый рот и острый аристократичный нос, а потом бросила в кучу то, что осталось от его головы.
— Подонок, — тихо сказала она себе под нос и швырнула все эти нарезанные и вырезанные куски в огонь.
Долгую минуту она наблюдала за тем, как их пожирают извивающиеся языки огня, такие же голубые, как его глаза. После этого она принялась за другие фотографии. По большей части это были моментальные снимки, сделанные их приятелями. Мона и Даниэль на всяких скучных вечеринках; она чувствует себя некомфортно в черном обтягивающем платье из магазина эконом-класса, он в своей извечной униформе — заляпанная краской футболка и драные джинсы, в руке самодельная папироска (слишком крут, чтобы соблюдать дресс-код). Мона и Даниэль на Джексон-сквер, позируют на фоне кованой решетки, вокруг яркий хаос картин Даниэля. Мона и Даниэль — влюбленные — стоят в обнимку, улыбаются и верят, что так будет всегда. Она передернула плечами и добавила эти снимки в огонь.
Потом фото только с Даниэлем. Снимки, сделанные ею, когда черты его лица и гладкие изгибы его рук что-то значили для нее. Даниэль с широкой кистью в зубах, щеки и грудь измазаны небесно-голубой и ярко-зеленой красками. Даниэль спит, сжав кулаки иод подбородком, как ребенок. Она исполосовала их ножницами и бросила в огонь.
Письма не сохранились, осталось только одно, последнее:

8/11/01
Мона, мне очень жаль, что все так повернулось. Я знаю, что был мудаком, и сделаю все, что угодно, лишь бы помириться, если ты только позволишь. Я знаю — тебе больно, но ты не можешь просто вычеркнуть меня после всего, что мы вместе пережили. Дай мне только шанс все объяснить. Если бы у меня была возможность увидеть тебя, поговорить с тобой, я уверен, у нас бы все склеилось. Эта неделя без тебя была сущим адом. Я не сплю. Не ем. Ни о чем не могу думать, только о тебе. Невыносимые ночи в этой пустой студии. Каждое утро я просыпаюсь и протягиваю к тебе руку только для того, чтобы обнаружить, что рядом пустота. Послушай, я понимаю, что не прав, но разве я уже не достаточно наказан? Мне так тебя не хватает. Теперь все будет по-другому, клянусь. Мона, прошу, позвони мне. Мне необходимо услышать твой голос.
Я все еще влюблен,
Даниэль


Мона тряхнула головой и добавила этот единственный драгоценный скетч в огонь. Пламя в действительности было жалким — так, темные раскаленные угли и бледные вялые язычки огня в центре широкого кирпичного камина. Получив на добавку письмо, огонь чуть взметнулся, вспыхнул поярче и снова угас. Не так много останков умерших взаимоотношений Моны и Даниэля можно было пустить на подкормку.
Еще оставалось несколько почтовых открыток, которые он присылал ей во время своей поездки в Париж. Одну за другой она скормила их огню, лишь вскользь пробежав глазами милые послания с бесконечными «люблю» и «скучаю», с бесконечными сердечками и виньетками. Позднее она узнала, что в ту поездку он трахался как минимум с тремя разными телками. Процесс сожжения этих последних обрывков их романа принес особенное удовлетворение.
Когда открытки почернели и скукожились и содержавшуюся в них ложь проглотил жадный огонь, Мона почувствовала легкое головокружение и прилив энергии от обретенной вновь свободы. Естественно, не обошлось без слез, без злости и битой посуды, но все это, казалось, было тысячу нет назад. Теперь же она чувствовала себя очистившейся, обновленной, сбросившей все лишнее до бойцовского веса. В квартире на Мэгэзин-стрит остались только принадлежащие ей вещи. Она медленно бродила по длинным комнатам и со странным трепетом касалась предметов обстановки. Ее старый скупой текстовый процессор, космическая консоль со стереосистемой, которая обошлась ей в кругленькую сумму плюс гонорар за первый роман. Стеклянная ваза с серо-белыми фрагментами костей, подобранными на бесхозных могилах нью-орлеанских кладбищ. Безвкусные, разноцветные бусы с ее первого Марди Гра. Ее вещи, ее история. Неровные, но крепкие полки, сооруженные ею из подобранных то тут, то там досок и стекла. Два витых стула, спасенные с помойки и выкрашенные в серебристый цвет. Модели классических монстров: творение Франкенштейна и его невеста; агонизирующий Человек-Волк и ужасная Мумия; Призрак Оперы и Нечто из Черной Лагуны. Все выполнены и раскрашены в те времена, когда Мона не могла ни секунды выносить вид мигающего курсора. Они были ее слабостью, приводящей Даниэля в ужас. Он называл их самым дрянным, поштучно раскрашенным образцом нон-арта. Но они все еще были здесь, а Даниэль и его ИСКУССТВО исчезли, и это заставило Мону улыбнуться. Словно никогда и не было «Мона + Даниэль». Была только Мона, сейчас и навсегда. Она стала чуть мудрее и гораздо сильнее, она была готова выйти из дома и задать жару всему миру.
Мона сняла с себя одежду, встала под душ и почти целый час наслаждалась, стоя под прохладной струей воды. Сбривая волосы под мышками, она напевала «Я смою этого мужчину с моих волос». Когда-то она перестала сбривать волосы под мышками только потому, что Даниэль находил это сексуальным, и теперь она смеялась, наблюдая за тем, как еще одна часть ее прошлой жизни исчезает в стоке душевой кабины.
Чистая и благоухающая, с порозовевшей после душа кожей, она растянулась на своих новых, «пост-Даниэль» простынях, приобретенных на распродаже в «Вулворте» по девятнадцать долларов девяносто девять центов. Простыни были темные, чернильно-фиолетовые, и пахли невинностью и кондиционером для белья. Она улыбалась сама себе и мастурбировала. Она ни о ком не фантазировала. Вместо этого она представляла шелк, воду и запах собственной кожи. Каждый оргазм придавал ей сил и подталкивал ее вперед к новой жизни.

8/17/01
Привет, Мона!
Хитрая сучка, как ты там? Как жизнь в похотливом Нью-Орлеане? Знаешь, я прочитала твою книгу. Круто, ничего не скажешь. Здесь все клево, вкалываю, участвовала в нескольких достойных сессиях, но ты же знаешь — это мир мальчиков, а большинство парней не доверяют цыпочке на барабанах (даже такой непревзойденной богине ритма, как я). Но у меня все в порядке, живу на чердаке «Вилли-Би», где никого не волнует, если я играю всю ночь до утра. Жизнь прекрасна.
Вообще-то реальная причина этого письма (не считая откровенного желания обладать твоим телом) это то, что Лулу и я пишем демо с этой сумасшедшей басисткой по имени Ноктурна, и мы хотим записать «Румянец». Это была твоя лучшая песня, и мы были бы жутко рады, если бы ты приехала и спела. Возвращайся в Нью-Йорк-Сити и стань снова Дивой Де-моной. Всего на день, ради старых добрых времен. Мы даже билет тебе пришлем. Огромное пожалуйста, подслащенное комплиментами! Надо расслабиться и выпустить пар. Можем прокатиться голяком. Давно это было, леди. Скучаю по тебе.
Огромная любовь и влажный поцелуй взасос,
Минерва


Во Французском квартале Мона прислонила велосипед к увитой плющом кирпичной стене и расположилась за столиком уличного кафе. Отпив глоток горячего черного кофе, она взглянула на письмо и нахмурилась. Прошло уже почти десять лет с тех пор, как она в Джи-Эф-Кей поцеловала на прощание Минерву. Их никогда не связывала любовь, они были просто близкими подругами и временами заигрывались до секса. В ту ночь, когда Мона бежала от кошмара совместной жизни с Викториной, она без приглашения завалилась к Минерве, и та не ложилась до утра, слушала старые, заезженные альбомы «Кисс» и горестное нескончаемое нытье подруги. Через три дня Минерва отвезла ее в аэропорт с одним-единственным чемоданом и взятыми в долг пятью сотнями долларов. Выбор на Нью-Орлеан пал случайно. Звучит экзотично и романтично. Мона оставила позади старую жизнь, впереди ее ждали будоражащий душу блюз, кофе с цикорием и юные черноглазые креолы. Она рассталась с прошлым, но самое главное — она рассталась с Дивой Демоной.
Дива Демона — ее давным-давно позабытое альтер эго. Видение из разодранных кружев и рваного бархата. Из кожи, серебра и мертвенно-бледной плоти, из грима кабуки, из клыков и длинных черных ногтей. Ее волосы — как черные вперемешку с пурпурными шипы дикобраза. Ее сценический образ — кровь и власть, исполосованная бритвой похоть. Иногда она надевала костюм из латекса, гладкий и блестящий, как влажный футуристический сон, и превращалась в сексуального инсектоида. Иногда — наряды из шелка, изорванные в лохмотья пеньюары, жуткие корсеты, и появлялась на сцене, словно призрак из канувших в Лету веков. Мужчины платили за то, чтобы увидеть ее, услышать, как она поет, за то, чтобы почувствовать ожог от удара ее хлыста и беспощадное жало ее жестокого языка. Она была богиней и знала об этом, молодая, надменная и порочная. Она была горящей конструкцией с периодом полураспада плутония, слишком недолговечной, чтобы прожить дольше двадцати одного года. Поэтому, когда Моне пошел двадцать второй, она рассталась с Дивой Демоной. Рамки этого варианта Моны стали слишком жесткими, и она обнаружила, что больше не в состоянии поддерживать заданный уровень жуткого и театрального бунта и при этом не раствориться в роли. Ее жизнь уменьшилась до размеров эстрадного номера, ей требовалось что-то новое, что-то совершенно неожиданное, что заставило бы ее снова почувствовать себя живой.
Поэтому идея воскрешения той старой личности была странной и даже немного неприятной, словно ей предложили улечься в свою старую колыбель. Но, несмотря на то что последние десять лет Мона посвятила писательству, она не потеряла голос, и у нее не было причин, по которым она отказалась бы приехать домой, повидаться со старыми друзьями и попеть старые песни. Дива Демона умерла и давно погребена, а довольно успешная писательница Мона Мерино жива-здорова и готова к авантюрам. Небольшой отпуск мог бы пойти ей на пользу, он вымыл бы из ее жизни последние следы Даниэля. Как и ни к чему не обязывающей секс с красивой и сильной женщиной, с такой, как Минерва, простой и приятный. Она вспомнила длинное худое тело подруги, то, как падали обесцвеченные дреды на ее обведенные черной тушью глаза. Вспомнила долгие разговоры на всю ночь, дешевое красное вино, «жемчужные» ванны, леденцы и ворованные сигареты. Ей стало любопытно: изменилась ли ее подруга настолько же, насколько она сама, пользуется ли она по-прежнему этим дымным чефрасовым парфюмом. Мона допила кофе и решила, что поедет.

6/13/90
Викторина, моя самая совершенная рабыня!
Я в заточении ожидаю еще одного усмиренного яппи с фетишем в подгузниках. Почему я должна терпеть этих клоунов с их отчаянно маленькими членами и прозаичным мазохизмом? Да, мы все должны платить по счетам, и я скорее соглашусь быть повелительницей-мамочкой для моих убогих клиентов, чем рабыней-секретаршей для каких-то калек-женофобов из так называемого «реального мира».
Но ты, моя любовь…
Твоя восхитительная покорность — единственное, что заставляет меня жить дальше в такие дни, как этот. Мне страшно не хватает тебя, не хватает бледного соблазнительного изгиба твоих ягодиц, вздымающихся под ударами моего хлыста. Не хватает доверия, которое излучают твои ясные глаза, когда я ввожу в тебя последний палец и сжимаю ладонь в кулак. Я считаю бесконечные часы до того мгновения, когда я снова познаю тебя и почувствую на языке острый привкус твоей крови.
Твоя в Непреходящем Мраке, Дива Демона


Викторина прижала к губам пожелтевшее письмо, ощупала пальцами белые шрамы, которые крест-накрест пересекали ее обнаженную грудь. Закрыв глаза, она все еще могла представить укус лезвия ее госпожи, жар ее рта на своей воспаленной груди. Открыв глаза, она могла увидеть вокруг себя тысячи репликантов своей госпожи. Все стены в комнате были завешаны контрастными черно-белыми фотографиями Дивы Демоны, эти фото были ее жизнью, ее искусством. Дива Демона на сцене — пот, как бриллианты на ее гладких волосах, черные губы обнажают акриловые клыки. Дива Демона затянута в кожу, на ногах высокие шпильки, агрессивная и властная, она готова к действию. Дива Демона голая, надменная и разгоряченная, черные густые волосы блестят между бледных ног. Викторина все еще работала, снимала подающие надежды группы в плохо освещенных клубах, но ее лучшими работами были портреты ее госножи.
Рядом с Викториной на кровати, которую она столько лет назад (вчера) делила с богиней, была разложена композиция из фетишей — любовных писем и памятных вещей. Ключи от номеров в отелях, обрывки кружев. Салфетка из бара с отпечатком черной помады и хрупкие засохшие розы. Серебряные кольца, кольца из оникса, четки из филигранных бусин. Зажимы для сосков и лезвия. При тусклом освещении аккуратно разложенные предметы можно было принять за длинную человеческую фигуру с поднятым будто бы в танце коленом. На подушке, где должна была бы лежать голова фигуры, Викторина соорудила неровный овал из пропитанного духами госпожи черного бархата. Пьянящий парфюм назывался «Дыхание ночи», Викторина освежала бархат каждый день. Этот неистребимый запах служил связующей нитью с иллюзией, он придавал ей форму. Когда Викторина оказывалась в обонятельных сетях, письма и мечты облекались в плоть, ее госпожа становилась реальной, ее жалящий поцелуй, агония от ее прикосновения были такими же достоверными, как в первый раз. И тогда Викторине казалось, что не было никакого предательства и она никогда не оставалась одна.
Викторина сделала глубокий жадный вдох и позволила этому аромату переместить себя в иную реальность. Стальные кольца госпожи проникли сквозь нежную плоть бледных сосков, она почувствовала их возбуждающий холод. Дива Демона снова придет этим вечером. Викторина чувствовала это.

Мона цеплялась за немытую раковину в туалете кафе в Ист-Вилладже, ее охватила паника, пот выступил под мышками и струйкой пробежал от шеи по бокам. Она смотрела на свое отражение с расширенными глазами в потрескавшемся зеркале. До этой минуты она всегда считала, что ранняя седина в ее темных вьющихся волосах — это высший класс, намек на ее итальянские корни. Теперь она судорожно пыталась понять, не следовало ли ей воспользоваться какой-нибудь крем-краской. Минерва решит, что она превратилась в старую пердунью. Она и чувствовала себя старой пердуньей в этих простых черных джинсах и мотоциклетных ботинках. Но, втиснув свое новое «я» в старый потертый бархат и кожу, она выглядела бы как инфантильная дура.
— Ты выглядишь как успешная, независимая тридцатиоднолетняя женщина, — сказала Мона своему отражению. — Ты знаешь, кто ты есть на самом деле.
Она поправила пряжку на ремне и без особой нужды подкрасила губы темной помадой. Глубоко вдохнув, она подхватила чемодан и рывком открыла дверь.
Минерва прибыла, когда Мона на минутку уединилась в туалете. Сердце Моны замерло, а потом резко, как «харлей», набрало обороты. Она подумала было ретироваться в сортир, но Минерва ее уже засекла, и Моне не оставалось ничего другого, кроме как помахать рукой и застенчиво улыбнуться.
Минерва рванула навстречу и заграбастала Мону в объятия. Светлые дреды исчезли, были сбриты почти под корень, а татуировки, напротив, размножились и колонизировали плечи и шею Минервы. Вокруг глаз появились тонкие морщинки, а в нижней губе — кольцо пирсинга, но пряный запах ее кожи и язвительный изгиб широкого рта остались такими же, какими их помнила Мона.
— Ах ты, грязная сучка! — воскликнула Минерва, сжав лицо Моны в мозолистых ладонях. — Выглядишь вполне съедобно. — Она намотала на палец седой локон подруги.
— Мне нравится этот стиль а-ля Эльза Ланчестер. Так ты похожа на реальную писательницу.
Мона отстранилась на шаг и рассмеялась:
— Хочешь сказать — я постарела?
Минерва снова притянула ее к себе:
— Я пытаюсь сказать, что соскучилась, глупая ты щелка!
У Моны запершило в горле, и она обняла Минерву.
— Я тоже соскучилась по тебе, — призналась она.
Они не разжимали объятия и на целую минуту с удовольствием погрузились в поток беззвучных воспоминаний. Потом, почувствовав некоторую слабость, Мона позволила Минерве довести себя до столика и заказать двойной эспрессо. Пока они нагоняли упущенное в дружеской болтовне, обмениваясь историями о Даниэле, о последнем романе Минервы с некой мужеподобной пассией, закончившемся ее отбытием в сопровождении полиции, Мона начала сознавать, что ей предстоит кое-что услышать. Что-то важное и настолько деликатное, что Минерва не могла решить, следует ли ей открывать рот на эту тему. Несмотря на десять лет разлуки, Мона прекрасно понимала свою подругу и была уверена в том, что в их разговоре произойдет неожиданный поворот. Она сделала маленький глоток двойного эспрессо, кофеин заиграл в ее жилах.
— Знаешь, — наконец сказала Минерва, — это не мое дело, но я тут недавно видела нечто реально странное, и я подумала, может, ты захочешь узнать об этом.
— Да? И что же это? — спросила Мона, глядя через край крохотной кофейной чашечки.
— Ну… — Минерва принялась сооружать из салфетки непонятное оригами. — Помнишь, я тебе рассказывала о нашей новой басистке? Так вот, она живет в доме на Девятой, там, где ты раньше жила. Вообще-то она живет в квартире прямо под той, где ты жила… с Викториной.
Кофе забулькал в желудке Моны и растревожил завтрак авиалиний. От одного только упоминания имени Викторины у нее возникло ощущение, будто она проглотила целый пузырек ролейдса.
— Так вот, — продолжила Минерва, она явно испытывала дискомфорт, но уже не могла остановиться, — зависала я как-то у Ноктурны, трахалась над новой песней, и тут отключили электричество. В доме напротив свет горел, так что мы решили, что вылетели пробки или что-нибудь в этом роде. У Ноктурны на этаже никого не было, и мы поднялись наверх. Выше этажом в одной квартире свет был, в другой — нет. Я не успела понять, что к чему, а Ноктурна уже колотила в дверь твоей бывшей квартиры.
Минерва допила кофе, просто чтобы чем-то себя занять.
— Все эти старые плакаты, «Сиу» и «Сестры милосердия», все эти дикие рисунки так там на двери и висели. Мы слышали музыку, стало быть, электричество в квартире было. Кто-то должен был быть там, но им потребовалось бог знает сколько времени, чтобы подойти к двери.
Минерва снова выдержала паузу, а у Моны в желудке начала раскручиваться тонкая спираль тошноты. Она не хотела это слушать, но в то же время ей это было необходимо.
— Это была Викторина. Она была вся потная и явно дергалась. Знаешь, она совсем не изменилась. Так же подводит глаза, а-ля Клеопатра, мажет губы черной помадой, начесывает свои нагуталиненные патлы в воронье гнездо, но она выглядит… Я не знаю. Грязной. Будто никогда не смывает этот свой макияж, а только подновляет. А квартира, то есть то, что я смогла рассмотреть, — это музей, храм Дивы Демоны.
Мона отвела взгляд.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — Головная боль начала сдавливать ей виски. — Что я могу поделать, если какая-то отверженная психопатка захотела устроить в своей спальне музей моего прошлого на манер придорожного музея Элвиса. Та часть меня умерла и давно похоронена. Почему меня должно волновать, во что Викторина превратила свою жизнь?
— Не в этом дело, — терпеливо ответила Минерва.
— А в чем тогда? — Мона начата жалеть, что приехала.
— Когда Викторина открыла дверь, она… — Минерва закусила губу. — Она была не одна.
— Великолепно, мелкая пиявка нашла новую хозяйку.
— Нет, — сказала Минерва. — Там была ты.
Мона нахмурилась:
— Что?
— Ну, не ты теперешняя. — Взгляд Минервы затуманился воспоминаниями. — Там была Дива Демона.
Тошнота разбухла, как тело бодибилдера, Мона стиснула зубы, чтобы ее не вырвало. Сумасшествие какое-то. Даже при мысли о том, что кто-то ее имитирует, имитирует ту, кем она когда-то была, у Моны возникло чувство, что над ней надругались, словно кто-то раскопал могилу любимого ребенка.
— Ты хочешь сказать, что эта свихнувшаяся сучка убедила кого-то играть для нее роль Дивы Демоны, чтобы она могла воображать, будто я ее не бросала?
— Может быть, хотя это был никакой не долбаный маскарад. Мы знаем друг друга со школы, и я тебе точно говорю — та цыпочка даже пахла, как ты. Ну или так, как ты пахла раньше. Если бы я не знала наверняка…
Тошнота, мучающая Мону, начала трансформироваться в спеленатую в кислотный кокон злость.
— Верю, — сказала она. — Правда верю.
Мона замолчала и прикусила губу. Она вспомнила, как впервые увидела Викторину. Тогда та была еще просто Вики. Серая мышка с фотоаппаратом пришла на шоу, и казалось, ей потребовалось все ее мужество, чтобы перешагнуть через порог клуба. Она была как чистая грифельная доска, как пустой сосуд в ожидании, когда его наполнят чем-то конкретным. Вики повстречала Диву Демону и решила, что нашла это. Поначалу Моне это даже льстило. Викторина была так внимательна по отношению к тому, что любит или терпеть не может Мона, так старательно изменяла себя, чтобы соответствовать идеалу госпожи.
Мона тряхнула головой:
— До встречи со мной она не знала, кто она. — Мону захлестывали волны тошноты и злости. — Она так старалась исполнить все мои тогдашние обманчивые желания, что постепенно превратилась в идеальную рабыню, которая мечтает только о том, чтобы сделать свою госпожу счастливой. Она готовила, убиралась в квартире, давала мучить себя, насколько мне позволяло воображение. Она была славной маленькой домохозяйкой вампира, а я была королевой ее мира. Словно я никогда не была другой.
Минерва сочувственно кивнула:
— Господи, можешь не рассказывать. Она была как твоя собственная версия монстра Франкенштейна. Ты сотворила ее из ничего, взяла простую белокурую цыпочку из пригорода и превратила в чертову готическую фанатку. А когда тебе наскучило играть в эту игру, для нее было уже слишком поздно, потому что в этой игре была вся ее жизнь. Она словно истратила всю свою энергию, пытаясь угодить тебе во всем, и для кого-то другого у нее уже ничего не осталось.
Мона опустила голову на руки, чувство вины и злость боролись в ее душе.
— Я не виновата, — сказала она и возненавидела свой слабый голос.
— Брось, конечно не виновата.
Минерва передвинулась вместе со стулом вокруг стола и положила руку на плечо подруги.
— Послушай, я совсем не хотела расстраивать тебя со всей этой ерундой. Просто я подумала, может быть, ты захочешь узнать о том, что кто-то здесь имитирует тебя, вот и все. Эй, посмотри на это с другой стороны. Может, тебе подать на нее в суд за нарушение авторских прав?
Мона уткнулась в плечо подруги и улыбнулась:
— Да уж, или вбить осиновый кол в сердце! — Мона выпрямилась и нервно расчесала пальцами седые кудри. — Боже, я-то думала, что покончила с Дивой Демоной, а эта свихнувшаяся сука взяла и раскопала ее. Теперь мое умершее прошлое разгуливает на воле, и у меня такое чувство, что я должна пустить ей пулю в лоб или что-нибудь в этом роде.
— Не заморачивайся, чувиха. Мне жаль, что я завела этот разговор. — Минерва по-бойскаутски приложила руку к сердцу. — Клянусь, это больше не повторится.
Она наклонилась и сжала бедро Моны.
— Ну что, сладкая? — Минерва комично изогнула брови, изображая конферансье. — Ты не против заглянуть ко мне и повалять дурака?
Мона засмеялась:
— Я уж думала — ты никогда не предложишь!

В тот вечер у Минервы была сессия, и Мона оказалась предоставлена сама себе. Ей хотелось двигаться, гулять по улицам, поглощать эссенцию города, ее давно потерянного возлюбленного. Какая-то изначальная гравитация завела ее на старые, протоптанные тропы. Она очутилась на авеню впустую растраченной юности, и у нее появилось странное чувство оторванности от реальности. Казалось, все вокруг изменилось в той же степени, что и сама Мона. Так много старых баров и клубов, взрастивших Диву Демону, исчезло, покрылось ржавыми металлическими ставнями, или мистическим образом на их месте возникли модные кафе, забитые безупречными адептами контркультуры. Улицы казались не настоящими, как декорации низкобюджетного фильма о жизни города.
Она стояла на углу Первой улицы и Девятой авеню, и теплые волны болезненной ностальгии омывали ее со всех сторон. Вон палатка с корейскими фруктами, где она всегда покупала апельсины, печенье и холодные белые розы. А вон газетный киоск, где пожилой продавец-индус хмурился, оценивая ее выбор — фетишистски ориентированную периодику.
Внезапно ее атаковали призраки, пульсирующие воспоминания обо всех этих бесконечных, искрящихся пьянящим светом ночах. Мона вспомнила, как она, самонадеянная и страстная, шла на высоких каблуках по этим улицам, метила, как хищник, свою территорию, бессмертная в тот момент, как может чувствовать себя бессмертной только глупая юность. Она вспоминала, как отдавалась самым экстремальным фантазиям с твердой убежденностью в том, что завтра не наступит никогда.
Мона сделала глубокий вдох. Густой запах соленого теста и томатов выплыл из душной пиццерии на углу и смешался с темными тучами ароматов пачули и жасмина вокруг автомата по продаже эфирных масел и сладковатыми токсичными выхлопами проезжающих мимо автобусов. Так много воспоминаний.
Мона встряхнулась. Было так легко отдаться прошлому, погрузиться в старые добрые времена. Легко забыть о том, что этот образ жизни едва не уничтожил ее, едва не заключил в объятия, из которых не вырваться. Имидж воинственной Богини Вампиров, повелительницы мужских страхов и желаний, Королевы Боли, этот экзотичный персонаж, над созданием которого она так упорно трудилась, превратился в темницу, маска сплавилась с душой, из темницы этой было не вырваться. С Викториной Мона оставалась на сцене двадцать четыре часа семь дней в неделю. Она всегда была в образе и в конце концов стала забывать, кем она является в реальности. Викторина никогда не приняла бы ее тягу к простоте и человечности. Все должно было быть как на этих ее чертовых фотографиях. Роскошные и странные фото, фиксация застывшего времени, невосприимчивые к энтропии и бессмысленности повседневной жизни изображения.
Это Мона сотворила Диву Демону, но именно Викторина не давала ей умереть.
Мона прикусила щеку. Не важно, как Викторина решила поступить с остатками прошлого, Мона сбежала несколько лет назад. Та сумасшедшая жизнь навсегда осталась позади, а она повзрослела и превратилась в сильную, бескомпромиссную женщину. Она — автор любовных романов, которая крошит ночные кошмары и экстаз прошлого в мульчу, чтобы создать плодородную почву для крепких сюжетов. Она знает, кто она.
Мона забылась и пропустила три зеленых сигнала светофора. Ей стало смешно — она была всего в одном квартале от своей квартиры. Мона перебежала через улицу, полная решимости не оглядываясь миновать этот усыпанный ловушками воспоминаний участок города. Еще два дома, всего один дом. У нее перехватило дыхание, и она обругала себя суеверной девчонкой. Мона шла мимо витой железной ограды, окружающий жалкие мятые мусорные баки, и считала шаги. Она минована бетонные ступеньки, уходящие в цокольный этаж дома, вдохнула выплывающий из прачечной горячий запах кондиционера для белья. А дальше — побитая металлическая дверь с так и не привинченным номером «3», догадаться о котором можно было по отверстиям от винтов и по предпоследнему, более светлому слою краски. Сквозь исцарапанное армированное стекло можно было разглядеть ряды почтовых ящиков. На ее ящике, как часть какой-то невразумительной шутки, рукой Викторины выведено слово «ящик». Мона отступила от двери, груз эмоций заставил ее прислониться к чьей-то машине. Взгляд ее полз вверх по кирпичной коже дома к окну, в забытый мир, в то место, где она жила тысячу жизней назад. Шторы из черных кружев и бархата запылились и поблекли. Мона не знала, что она ожидает увидеть — может быть, саму себя, молодую, глядящую на нее сверху вниз. Но она ничего не увидела, только неподвижную изнанку старых, шитых вручную штор, которые казались такими восхитительно мрачными, когда Викторина сметывала их из лысеющего бархата и дырявых кашне, по дешевке купленных в секонд-хэнде Диззи Дота.
Мона отошла от машины и провела ладонью по глазам. Когда она снова взглянула на дом, тощая девчонка-азиатка на роликах открывала дверь ключом с целой связкой игрушек и брелоков. Девчонка обернулась через плечо, ее намазанные блеском губы изогнулись в сардонической усмешке.
— Ну, заходите или как? — спросила она.
Мона хотела ответить «нет», но вместо этого придержала ладонью дверь. Шершавый прохладный металл был весь в глубоких царапинах, каракули с именами жильцов почти совсем стерлись. Девчонка, не сказав больше ни слова, укатила но коридору. Мона нервно сглотнула и шагнула через порог.

1/21/91
Моя возлюбленная потаскушка!
Один год мы прожили вместе. Год назад я впервые сжала в руке нежный стебель твоего беззащитного горла, впервые почувствовала пляску крови под твоей белой кожей. Ты все так же дорога мне, как в ту первую ночь кровавых поцелуев. Я всегда буду любить тебя, моя совершенная рабыня, темный спутник моей души.
Твоя госпожа в Непреходящем Мраке,
Дива Демона


Викторина чувствовала на губах привкус слез и гвоздики. Она в третий раз перечитывала это письмо и без конца облизывалась, а потом положила его обратно на изорванную простыню. Потянулась к старенькому магнитофону на прикроватном столике, вытащила из деки кассету «Кью» и бросила ее в кучу хлама на полу. Из аккуратно разложенных на кровати предметов она выбрала черную с серебром кассету и вставила ее в магнитофон. Это была заигранная копия единственной записи Дивы Демоны. Название было выведено рукой ее госпожи: «Порка теней».
Музыка, подобно фимиаму, окутала обнаженное тело и заполнила благоухающий полумрак комнаты. Великолепный гипнотический ритм порождал под закрытыми веками Викторины образы Дивы Демоны. Когда голос госпожи выплыл из динамиков, ее кожа покрылась мурашками. Каждое посещение дарило все более острые ощущения и длилось дольше предыдущего. Викторина была уверена — в этот раз Дива Демона придет, чтобы остаться.
Сначала она почувствовала ее запах. Экзотичный аромат «Дыхания ночи» смешался с чуть острым запахом пота разгоряченного тела и сокровенным мускусным запахом густых волос в промежности. Она боялась раньше времени открыть глаза и все испортить. Каждый тоненький волосок, каждый миллиметр ее кожи был невыносимо чувствителен. Она ощутила жар тела госпожи за секунду до того, как почувствовала прикосновение.
У Викторины перехватило дыхание, сокровенные мышцы внутри нее напряглись, и она распахнула глаза.
Над ней стояла Дива Демона — глаза сверкают, голодный рот с черными губами насмешливо скривился. На ней были рваные черные кружева, корсет из толстой колеи, кожаные перчатки и высокие, доходящие до белых бедер сапоги со шнуровкой. Очертания Дивы Демоны казались довольно резкими, но лицо было словно снято через софт-объектив, и эффект этот распространялся на атмосферу вокруг нее.
— Моя самая совершенная рабыня. — Голос госпожи звучал немного неразборчиво, как скопированная множество раз запись.
Сердце Викторины растаяло.
Она соскользнула с кровати на пол и прижалась губами к мягкой коже сапог госпожи. Она буквально впитывала насыщенный, но малоприятный вкус сапожного крема.
— Моя жизнь принадлежит тебе, моя повелительница, — прошептала она. — Все только для тебя.
Пальцы с черными ногтями ухватили липкие спутанные волосы, потянули вверх, поставили ее на цыпочки и дернули назад, обнажив шрамы на шее. Кожа на голове горела от боли, а рубцы под подбородком заныли в предвкушении, — так намеченная на материи строчка не может дождаться момента, когда в нее вонзится игла. Викторина хотела открыть глаза, хотела насладиться в полной мере ожившим образом госпожи, но ее парализовало отчаянное желание. Это не имело никакого значения. Каждая черта надменного лица Дивы Демоны, каждый изгиб ее беспощадного тела был выжжен раскаленным железом в ее памяти. За секунду до ласкающего прикосновения холодной кожи, за мгновение до сладостной боли от смертоносного поцелуя она увидела, как сочные черные губы обнажают сияющие скальпели клыков…
И вдруг, как стилет в самое сердце ее фантазий, — резкий вопль дверного замка.

Изо всех сил стараясь держать себя под контролем, новая Мона бесцельно сжимала и разжимала кулаки. Она стояла перед дверью в свою старую квартиру, в прошлое, в мавзолей Дивы Демоны. Какого черта она вообще здесь делает? У нее не было никакого желания повидать Викторину или встретиться с ее новоиспеченной Дивой Демоной. Тысячу раз она повторяла себе, что надо убираться отсюда, что не стоит будить сдохшую собаку, и все же она была здесь. Пот холодной пленкой облепил ее тело. Сердце накручивало сумасшедшие пируэты в грудной клетке. Ей приспичило помочиться. Она слышала собственный приглушенный голос, голос пел. Она снова нажала на звонок и одновременно постучала кулаком по крашеной поверхности металлической двери.
Дверь приоткрылась, и в узком черном проеме показалось худое белое лицо Викторины, первые секунды оно выражало недоверие, потом растерянность и шок.
Последние десять лет жестоко обошлись с бывшей рабыней. Ее волосы и макияж были такими же, как прежде, но лицо под слоем косметики состарилось и стало болезненно худым. Тело под обветшавшим черным кимоно скорее можно было назвать скелетом, серая, нездоровая кожа обтягивала острые кости. Она даже пахла неправильно. Под толстой маской парфюма притаилась тонкая резкая вонь нарушенного метаболизма и безумия. Ее шея была испачкана в крови.
— Викторина, — с трудом выдавила из себя Мона, — нам надо поговорить.
И тут из-за острого как нож плечика Викторины послышался ее собственный голос. Молодой, надменный и реальный, как сама жизнь.
— Кто посмел испортить нам удовольствие от самого волнующего свидания?
Мона не могла позволить тошноте взять верх. Злость была ее единственной движущей силой, когда она распахнула залапанную дверь.
Квартира совсем не изменилась, это был тщательно оформленный мавзолей, именно такой она ее и помнила.
И в центре неприбранной комнаты, уперев кожаные кулаки в бедра, сверкая черными глазами, стояла Дива Демона.
Воздушное пространство между ними, казалось, загустело до состояния омерзительной студенистой массы, видимость исказилась, проекция перекосилась чудовищно и абсурдно. С противоположного конца жуткого тоннеля Мону испепеляли ее собственные, подведенные черной тушью глаза. Жадные лапы зверя проникли в ее внутренности, сжали кишки и потянули наружу. Она рухнула на колени в кучу грязных черных кружев.
Вонь от потного, немытого тела была единственной нормальной субстанцией в этом новом, обезумевшем мире. Беспомощный разум Моны, как в спасательный жилет, вцепился в эту простую, не замутненную безумием правду. Кончики ее пальцев начали лопаться и кровоточить, спонтанно возникшие стигмы расцвели, как алые орхидеи, капли крови скользили по фантастически уплотнившемуся воздуху в огромный, широко разинутый рот (ее рот), мелькнул розовый язык, в черном оскале обнажились острые клыки. Там, у нее во рту, была кровь, точь-в-точь как когда-то, сладкая и тошнотворная, реальная, как воспоминания. Она совсем обессилела, каждый удар сердца был равен подъему громадной тяжести. Дива Демона нависала над ней, ее контуры вдруг приобрели невероятную четкость, она стала похожа на ожившую фотографию, наложенную на голубой экран реального мира.
Кровоточащие руки Моны, казалось, были в тысяче миль от нее, холодные, как поверхность Луны. Ее плоть стала иллюзорной и постепенно испарялась, подобно некой абстрактной газообразной субстанции. Ею овладела апатия, но в самой сердцевине ее существа раскаленная до бела ярость медленно, пласт за пластом прожигала наркотическую летаргию. Это существо, расхаживающее в сброшенной ею коже, — не она. Это нечто — всего лишь порождение больного воображения Викторины, обряженное в лохмотья умершей любви. Мона была настоящей, из плоти и крови, и она была в бешенстве.
Усилием воли она заставила двигаться онемевшие губы.
— Нет! — Гнев горячей волной прокатился по всему телу. — Ты это не получишь. Я владею тем, кто я есть.
Мона сжала холодные пальцы в кулак и снизу вверх ударила видение в чахлую грудь. Тонкая кожа затрещала, как сгнивший шелк, тупая боль сжала в тиски сопротивляющееся сердце Моны, но она не отдернула руку. Под кожей этого тощего призрака-двойника укрывались не теплые живые органы, а странная по текстуре материя, которая начала распадаться под пальцами Моны. За ударом последовал дикий, пронзительный вой, он прошел вверх по всем октавам, пока не потерял всякое сходство с голосом Моны, а когда она высвободила руку, в кулаке у нее остались скомканные письма.
Призрак зажал зияющую дыру в груди, сквозь его пальцы посыпались засохшие лепестки роз. Черты лица имитирующего Мону существа начали размываться, темные глаза растопились в две симметричные дыры, а накрашенный помадой рот превратился в лишенную губ пасть рептилии.
Мона схватила с журнального столика канделябр из кованого чугуна (она помнила, как покупала его в подарок на девятнадцатилетие Викторины) и ткнула все пять горящих свечей в теряющее очертания лицо монстра.
Казалось, два голоса сплелись в одном диком вопле, и пока один стихал, второй набрал такую силу, что Мона испугалась, что у нее не выдержат барабанные перепонки. Она зажмурила глаза, вертиго заполнил каверну ее черепа и устремился в желудок. У Моны начался приступ удушья, она задыхалась от зловонной гари. Когда у нее хватило сил на то, чтобы открыть глаза, она увидела окутанные черным дымом тусклые оранжевые языки пламени. Горела старая просевшая кровать, аккуратно разложенные пачки писем поглощал жадный огонь, а Викторина визжала и колотила по нему голыми руками. Ее сальные волосы вспыхнули, как костер на Масленицу. Викторина совсем обезумела и начала кружиться, будто пылающий ангел. В этот момент Мона вспомнила, как это — любить ее.
Теперь уже кричала Мона, она вскочила на ноги и сорвала с окна бархатные шторы. Она поймала ангела, набросив на Викторину тяжелую ткань, и повалила ее на пол.
Огонь начал медленно заползать на стены, он лизал фотографии, они пришлись ему по вкусу, он постепенно пожирал разбросанные по комнате останки Дивы Демоны.
Викторина яростно отбивалась, Мона пыталась выволочь ее в коридор, а в это время внутренний голос нашептывал ей: «Оставь ее. Дай ей умереть, если она так хочет. Дай ей умереть, и Дива Демона умрет вместе с ней».
Это было очень похоже на дурные фильмы категории Б.: монстр и его безумный создатель гибнут в горящих руинах лаборатории, а на фоне этих драматических кадров неторопливо плывут тигры. Но Мона понимала, что финал не может быть таким простым. Дива Демона была ее частью и всегда будет. Пэчворк-версия Викторины исчезла, ее одержимость выжгли, как гной из воспаленной раны, а рану выскоблили и промыли. Позволить ей умереть сейчас было бы так же эгоистично и бессмысленно, как начинать отстреливать экс-любовников только для того, чтобы не чувствовать дискомфорт, встречаясь с ними на вечеринках у общих знакомых. От горячего воздуха и напряжения у Моны болело горло, она наполовину несла, наполовину волокла ту, что когда-то любила, из прошлого в неопределенное будущее.
Когда она, спотыкаясь, вышла из дому, на улице уже стояли пожарные машины. Кто-то из спасателей принял у Моны ее брыкающуюся ношу. Несмотря на то что Викторина все еще была закутана в шторы, Мона видела то тут, то там ее блестящую и красную, как у лобстера, кожу, где-то кожа лопнула, но не кровоточила, где-то — обуглилась. Мона присела на край тротуара. Голова ее гудела, в висках стучали молотки, в горле першило. Она надеялась, что поступила правильно.

— Еще одни раз, Мона, — предложил низкий голос продюсера в наушниках.
Мона чуть повернулась и увидела Минерву, показывающую ей из-за стойки большой палец. Потом музыка заполнила ее голову, она напряглась, ожидая аккорд для вступления.
Новый вариант ее старой песни звучал чуть медленнее и более напористо. Ноктурна и новая гитаристка привнесли в знакомую мелодию свою энергию и подарили ей новое звучание.
Мона сделала глубокий вдох и мягко вступила поверх драйва бас-гитары. Сердце часто стучало в ее груди. Мона легко вплетала нити своего голоса в материю мелодии и понимала, что теперь манипулирует им гораздо виртуознее, чем раньше.
— «Помнишь, как это было, — пела она. — Когда ты и я были одно целое. Вернись и обними меня, моя давно потерянная сестра, возвращайся в разрушенный дом».
И где-то в промежутке между памятью и слетающей с ее губ песней старые слова насыщались такой глубокой печалью, что простые лирические строчки трансформировались в признание в любви к оставленной в прошлом эпохе. Это было как искупление. Она закончила петь, и слезы стояли у нее в глазах.
Минерва ворвалась в кабину и смачно поцеловала Мону в лоб. Потом оттянула один наушник от головы подруги.
— Ты меня возбудила, мать твою! — воскликнула она и припечатала наушник обратно.
— Эй, осторожнее! — Мона сняла наушники и улыбнулась.
— Да ладно. — Минерва сжала холодную руку подруги. — Разве ты не хочешь послушать, какая ты потрясающая?
Мона сидела на складном стуле за сверкающим, как в научно-фантастическом фильме, микшерским пультом и слушала себя. Для нее собственный голос звучал почти как чужой, как некая живая субстанция. В тексте появились жесткость, и первородная нежность, которой она раньше не замечала.
— Этот голос полон жизни, — сказал продюсер и отбросил со лба сухие, ломкие волосы. — Старый вариант слишком уж целомудренный. Меня не трогает всякое бесплотное дерьмо. Хочешь послушать что-то эфемерное — ступай в чертову церковь! Но в этой новой версии есть мясо, есть правда. Мне нравится.
Минерва наклонилась и передала Моне две кассеты. Одна была абсолютно новой, без этикетки, а вторая, серебристо-черная, — с этикеткой и надписью, сделанной рукой Моны.
— Зачем выбирать, если можно иметь и то и другое, — сказала она.
Мона повертела в руках старую запись, пробежала пальцами по серебряным розочкам, которые нарисовала годы назад.
— Где, черт возьми, ты это откопала? — спросила она.
Минерва улыбнулась:
— Дорогая, нельзя откопать то, что не закапывали.
Мона убрала кассеты в карман. Она задумалась о своем прошлом, о письмах и об утерянной любви, об образах, которые они оставили за спиной и которые навсегда выжжены на теле истории.
— Я это запомню, — сказала она.

Перевод: Илона Русакова |
Автор: Криста Фауст | Добавил: Grician (30.03.2021)
Просмотров: 49 | Теги: рассказы, Криста Фауст | Рейтинг: 0.0/0

Читайте также

Если бы Чак Паланик писал ванильные истории, этот рассказ назывался бы "Не твое - отпусти!". Но Паланик не по этим делам, поэтому придумал другую историю....

Патнэм, работающий в магазине уже около месяца, только сейчас обратил внимание на деревянную дверь, которая была заперта. На следующий день он спросил владельца магазина, что там находиться за дверью....

История о прерванной беременности с неожиданными последствиями и, своего рода, литературная дань уважению экстремальному исполнителю панк-рока Джи-Джи Аллину....

Стоит изнуряющая жара. Превозмогая слабость, плачущий мужчина медленно бредет, собирая в холщовую сумку некие предметы....

Всего комментариев: 0
avatar
Открыть профиль