Авторы




Мод всегда ставила семью на первое место. Тем более родственников не выбирают. Она поссорилась со своими детьми из-за Фреда, своего брата бездельника и пьяницы, за которым обещала присматривать матери. Но теперь, оказавшись без работы, Мод решила найти себе новое хобби и разнообразить свою жизнь. Усталость и гнев накапливались долгие годы. А когда в чулане обнаружился странный черный мох, казалось все сошлось. Покрытая черной субстанцией, словно приятным теплым костюмом она наведет порядок в своей жизни и станет лучшей версией себя.






Мод пообещала себе, что если окажется, что в старом садовом сарае ее матери живут пауки от стены до стены, она займется каким-нибудь другим хобби.
Скрапбукинг, возможно. Вязание крючком. Что-то, что угодно, какой-то способ заполнить свободные часы.
Отпустили. Сократили. Уволили. Не добровольно воспользовалась программой досрочного выхода на пенсию. Неважно, как вы это называете, без работы - значит без работы.
Она не была уверена, когда кто-нибудь в последний раз был в сарае, но ей следовало хотя бы посмотреть, что там есть, прежде чем тратить кучу денег на инструменты.
Дверь заклинило. Мод потянула сильнее. Она услышала и почувствовала мягкий рывок, похожий на приглушенную липучку, когда дверь все же открылась. Она отступила назад на случай, если эти ожидаемые пауки со стены вырвутся наружу адским роем.
Но ничего не произошло, ни пауков, ни роящихся, ни других. Только поток воздуха, прохладного, тяжелого и пахнущего затхлостью. Не духота и зной, как она ожидала, а подвальный запах, запах подземного погреба. С вином?
Дверной проем был лишь прямоугольником тени в туманном, сепиевом свете еще одного южнокалифорнийского лета. Мод прищурилась сквозь солнцезащитные очки, ожидая, пока ее зрение адаптируется.
Все было не так, как должно было быть. Не так должна была сложиться ее жизнь. Все то, что она хотела сделать, собиралась сделать.. но все время откладывала... пока не придет время, пока не появятся деньги, пока не закончится развод, пока дети не уйдут из дома...
Мод вздохнула.
А потом бах! И все уже слишком поздно.
В ее возрасте? При такой экономике? Что ей теперь делать, вернуться в колледж, получить диплом о высшем образовании? Начать свой бизнес? Кафе, или не дай Бог автомойка? Начать новую карьеру? Путешествовать? Встречаться? Повторно выйти замуж за... надо присмотреться к почтальону?
У тебя есть жизнь? Да. Да, это могло бы случиться.
Но Мод, - говорили ей все, - ты всегда так хорошо относишься к своей семье. Счастье - это счастливая семья, разве не так? Ну, разумеется!
Вышла замуж сразу после окончания школы, развелась через пятнадцать лет брака и спустя троих детей. Битва за опекунство и проблемы с выплатой алиментов. Работаешь полный рабочий день, чтобы держать голову над водой и быть на шаг впереди расходов, как ожидаемых, так и неожиданных.
Ставишь свою семью на первое место.
Говоришь себе, что, когда они вырастут, когда они осядут и станут самостоятельными... когда гнездо опустеет... появится шанс на что-то другое.
Мод снова вздохнула.
Вместо этого, она была здесь. Вернулась домой, туда, откуда начала. Ей уже под пятьдесят, и она уже вымоталась. Тупик, в котором не на что надеяться, кроме как на старение, возможно, с наследственным слабоумием в придачу, как плохая премия за выслугу лет.
Она заметила черное, нечеткое пятно вдоль края двери сарая. Нитями, как рваный кусок льна или моток грубой шерсти, оно тянулось по всей длине двери, а также сверху и снизу... в общем, вся внутренняя сторона двери была покрыта этим.
Мод потрогала материал. На ощупь он был волокнистым, немного рассыпчатым, немного пружинистым, немного пушистым и немного... влажным? Нет, не влажный, не совсем, но и не сухой.
Она подумала о пыли, жирной, но пушистой пыли, которая скапливается в вентиляторах вытяжек и под плитами. Или сажа, пепел, восковой угольно-черный осадок, который остается от сгоревшего фитиля свечи. Это было близко, но не совсем то.
Странно, не неприятно, но странно, чуждо и... необычно.
Она ткнула в него кончиком пальца, сделала углубление, вытащила палец обратно и наблюдала, как то, что не имело названия стало, медленно заполнять углубление. Как один из тех фантастических поролоновых матрасов, которые рекламировали по телеку. Там утверждали, что можно прыгать на кровати, не проливая бокал вина.
Пористый материал, вроде как. И толстый. Слой толщиной в дюйм, покрывающий внутреннюю сторону двери. Сверху донизу и из стороны в сторону. С округлым бугорком, где находилась внутренняя половина механизма дверной ручки, и более длинными узкими бугорками над петлями.
Когда она посмотрела на косяк и увидела, что там тоже все насквозь, ощущение липучки обрело смысл. Она тянула до тех пор, пока материал не... просто порвался по шву, как старые брюки.
Она царапала его ногтем, скребла. Она ущипнула хохолок, отщипнула его, как отщипывают ворсинки со свитера, и покатала его между указательным и большим пальцами. По текстуре он напоминал ей жирные пряди волос, смотанные в клубок... или комки шерсти, которые оставались в расческе после вычесывания собаки.
Проводить ладонью взад-вперед по странному черному слою было почти как снова гладить Вузла... шерстяной покров его шерсти... гладкий в одну сторону, более ворсистый в другую.
Щекотка на щеке испугала ее, и только когда она смахнула слезу, Мод поняла, что плачет. Стоя здесь, в жарком полуденном смоге, она плакала над глупой, милой собакой, которая однажды вырвалась на улицу и убежала, когда ворота остались незапертыми. Разве не думала она всего несколько минут назад, когда же это наследственное слабоумие настигнет ее?
Мод вынырнула из этого состояния и присмотрелась повнимательнее, а также экспериментально принюхалась. Запах был таким же, как и на том прохладном сквозняке... затхлый, тяжелый... землистый растительный запах...
Это был какой-то мох, или плесень, или может быть грибок.
Она сморщила нос. Она подумала о неприятных коричневатых слизистых пятнах, которые появлялись в углах ванной, как бы часто она ни опрыскивала и оттирала их.
Только эта штука не была противной, не была склизкой и необычной.
Оно напомнило ей о почвопокровных растениях, которые люди выбирают для своих садов, - о том, что могло бы распространяться в виде красивых низких грядок. Выносливые, долговечные, не требующие особого внимания и ухода.
Мох, или что это было, покрыл ковром и каскадами все внутренние помещения - двери, стены, пол, потолок. То тут, то там он громоздился буграми, усеянными маленькими блестящими черными куполами, похожими на шляпки грибов. Над окнами он был так густ, что ни один тоненький карандашный лучик не пробивался сквозь створки ставней. Длинные тонкие перья свисали с потолка, колыхаясь на слабом ветерке.
В сарае было намного прохладнее, чем во дворе снаружи... прохладнее, чем в доме, если уж на то пошло. В старом доме не было кондиционера, только вентиляторы, которые издавали постоянный душный гул все лето.
Здесь было прохладно и тихо. Приглушенно-тихо, мягко-тихо. Никакого жужжания вентиляторов. Никакого не синхронизированного тиканья часов. Никакого желтовато-миазматического никотинового налета на обоях. Затхлый, землистый запах был... приятным. Вполне себе комфортным.
Если бы она закрыла за собой дверь, то оказалась бы изолированной в этой прохладной, тихой, успокаивающей, благоухающей темноте. То, как мох прогибался под ее ногами, подсказывало ей, что он действительно будет мягким, как один из этих поролоновых матрасов.
Как прекрасно было бы заснуть, погрузиться в полноценный, настоящий, спокойный сон для разнообразия. Впервые за долгое время. Впервые с тех пор, как она снова вернулась домой. Спать без подсознательной тревоги, связанной с поисками брата... не быть начеку в ожидании следующей вспышки или беспокойства... как это было бы здорово!
О, но Мод, ты всегда была так хороша, когда ставила семью на первое место.
Да, это было бы неплохо, но она не могла. Спать? Здесь, на улице? Это было безумием. Она толкнула дверь. Все хватит, пора возвращаться в реальный мир.
Кроме того, сегодня была пятница. Пятница - это день продуктов. Она пошла в дом за сумочкой, списком и ключами.
- Я сейчас иду за покупками, - сказала она. Но через секунду добавила, - Но я еще вернусь!
Из каморки в коридоре ответа не было.

***


Два часа спустя Мод въехала на подъездную дорожку, выключила зажигание и послушала, как двигатель тук-тук-тук затихает. Она вышла из машины, открыла багажник и за один раз затащила продукты, поднимая по пакету в каждую руку. Они впивались в плоть и оставляли потные красные следы.
- Я дома!
- Ты принесла курицу?
- Курица на понедельник!
- Сегодня не понедельник?
- Нет.
- Разве ты не ходил на работу?
- Я больше не хожу на работу, помнишь?
Ответом Фреда было незаинтересованное фырканье, означающее конец разговора.
Продукты были разложены по местам, для всего было свое место, и все было на своем месте, где они лежали столько, сколько Мод себя помнила.
Часы тикали. Вентиляторы жужжали. Трубы гудели. В доме было так же душно и жарко, как и всегда. Мебель стояла и картины висели там, где мебель стояла и картины висели уже более полувека. Одни и те же безделушки собирали одну и ту же пыль. С каждым годом ковер становился все более изношенным, обои - все более пожелтевшими.
Она выложила замороженное рыбное филе на лист для выпечки, потому что сегодня была пятница; курица была для понедельника, цыпленок, взятый на вынос, а замороженное рыбное филе - для пятницы. В субботу, в этот знаменательный день, они отправлялись в коптильню и пивной бар, чтобы запастись продуктами, а затем рано утром ужинали в "Heartland Buffet".
Пока духовка разогревалась, она налила себе содовой и пошла проверять сообщения на автоответчике.
Ни от кого из детей ничего. Она не удивилась, у нее не было причин удивляться - они никогда не звонили; иногда они писали, но никогда не звонили, потому что Фред мог ответить.
- Он умер для нас, - сказали они ей. - Насколько мы знаем, он твой брат, а не наш дядя. Он нам не родственник. Ему не рады в наших домах, и мы не хотим, чтобы он приближался к нашим детям.
Мод подумала, что они немного перегибают палку. Ладно, он им не нравился, от него мурашки по коже, но он никогда ничего им не делал плохого.
- Он избил бабушку! - говорили они.
- Он не избивал ее, - пыталась объяснить Мод. - Он дал ей пощечину один раз, и вы знаете, какой она была к концу, она была неуправляемой и злой.
- Ей было восемьдесят лет и около восьмидесяти фунтов всего, а он ударил ее, и теперь ты защищаешь его, как она всегда это делала! Хотя ты и обещала, что не будешь!
Рука Мод лежала на телефоне, готовая снять трубку и набрать номер - жестокое обращение с пожилыми людьми, домашнее насилие, нападение! - когда ее мать, уже вся в синяках, сказала:
- Моди, не смей!
Неужели никто не может понять, что у нее не было выбора? Что еще она должна была делать? Позже ее мать умоляла Мод "присмотреть за моим Фредди". Как она могла отказаться?
- Он не может жить сам по себе, - говорила она, пытаясь вразумить своих детей. - Без меня он закончит...
- В тюрьме? Умрет в одиночестве? Реабилитационном центре? В психушке? На улице?
- Это, или что-то вроде дома для престарелых..
- Ну и что? Пусть!
- Он ваш дядя...
- Нет. Он мешок с дерьмом, алкоголик, расист, сексист, гомофоб, засранец, паразит, пустая трата места!
Они настаивали на том, что долг и обязанность - это только то, что далеко. Они сказали, что хотели бы, чтобы Фреду потребовалась пересадка, а один из них был единственным подходящим донором, чтобы они могли отказаться и смотреть, как он умирает.
- А как же ты, мама? - спрашивали они. - Что если с тобой что-то случится? Его ждет чертовски неприятное пробуждение, если он думает, что кто-то из нас позаботится о нем!
Более того, если бы кому-то из них пришлось принимать последние меры по уходу за Фредом? Они бы отдали его на одну из этих ферм трупов, как вы видели в "CSI" или "Грязной работе", и единственное, что жаль, так это то, что в таком месте он должен был бы сначала умереть.
- Он знал, что бабушке становится хуже, - говорили они. - Он ни черта не делал.
- Он не хотел меня беспокоить, - ответила Мод.
- Ему было наплевать. Это разные вещи!

В конце концов, ее мать остановили дорожные патрульные за неаккуратное вождение на полпути в Сан-Диего, когда она ехала всего лишь в салон красоты. Когда она была слишком растеряна, чтобы ответить на их вопросы, они позвонили домой и вызвали Фреда, главной заботой которого было то, что "тупая старая дева" должна была принести жареную курицу, и спросили, не остановятся ли полицейские и не заберут ли ее, когда привезут обратно.
О том, чтобы нанять кого-то, не могло быть и речи. Так же как и переезд в дом престарелых. Такая задумка встречалось с мужественным упрямством.
Поэтому Мод, которая всегда так хорошо относилась к своей семье, поехала к ним на некоторое время, чтобы помочь на первых порах.
На какое-то время. Таков был план. После инцидента на шоссе состояние ее матери быстро ухудшилось, и Мод сказала себе, что это вопрос нескольких месяцев, может быть, максимум года.
В этом она была права.
Однако эти последние слова, эта просьба на смертном одре...
- Моди, ты должна заботиться о нем, ты должна заботиться о моем Фредди. Один он пропадет!
- Он стоил нам, нашей бабушки, - сказали ее дети. Теперь он стоит нашим детям их бабушки!
Они не навещали ее, а она не могла навестить их. Они продолжали приглашать ее на Дни благодарения и Рождество, но разве она собиралась оставлять его одного на все праздники? Что бы подумала об этом ее мать?
Она застряла, и почему это было так трудно понять ее детям? Почему они думали, что она может бросить Фреда на растерзание волкам, позволить ему тонуть или плыть, самому за себя? Конечно, он в основном игнорировал ее, когда она была рядом, но ему не нравилось, когда ее не было. Он принял ее уход на работу по необходимости. Все остальное было незначительным.
Почему она должна ставить свои эгоистичные желания против его законных потребностей?
- Почему бы и нет? - сказали бы ей дети.
Поэтому ей нужно было что-то, чем она могла бы себя занять, хобби, но такое, которое было бы домашним, держало бы ее под рукой. Что-то вроде садоводства.
Их мать занималась садоводством. Розы, герань, клумбы и ряды терракотовых цветочных горшков, которые она устанавливала вдоль перил крыльца. Мод не знала, унаследовала ли она "зеленый талант", но она не думала, что Фред будет возражать так же, как он возражал против других предложенных изменений.
Например, как он возражал против другого питомца. Ни он, ни их мать не любили Вузла. "Эта чертова собака", - так они раздраженно называли питомца.
И, разумеется, ни о какой продаже, переезде, перестройке, даже об очистке гаража или чердака от полувекового хлама не могло быть и речи.

Запах запекающегося рыбного филе и лапши с пармезаном в коробке выманил его из его логова в каморке. Он прошаркал на кухню, без слов наполнил свою тарелку, взял из шкафа острый соус - он все макал в острый соус, перец или и то, и другое - и пошел к холодильнику.
- Где пиво?
- Прямо там, где и стояло?
- Я уже выпил его.
- Тогда оно закончилось.
- А где же новое?
- Зачем? Я думала оно еще есть. Оно было с утра.
- Почему ты не взяла больше?
- Завтра мы пойдем в коптильню и пивной сарай.
- Но ты уже сегодня ездила в магазин!
- А ты не можешь выпить что-нибудь другое?
- Я не хочу ничего другого!
- Это только до завтра...
Он швырнул тарелку в стену. Она разбилась рядом с одними из часов с кукушкой и упала на кирпичный пол. Рыбное филе и лапша разлетелись повсюду. Часы издали удивленное стрекотание.
- Вот, смотри! Теперь ты счастлива?
- Фред...
- Что в тебе хорошего, ты даже не можешь держать в доме достаточно пива?
Он выскочил, топая по коридору с такой силой, что пол задрожал.
Мод посмотрела на беспорядок. Аппетит пропал. Она чувствовала себя такой чертовски усталой, такой чертовски измотанной. Все, чего ей хотелось, это заползти в какое-нибудь прохладное, темное, тихое место и позволить миру исчезнуть.
Она знала, где именно есть такое место.
Ладно, возможно, это было безумием, но что с того? Ей уже было все равно.
Небо было цвета старой копейки, которая начинает ржаветь и зеленеть. Воздух висел ровный, вялый и влажный. Над головой гудели самолеты. Дорожное движение издавало свой постоянный рык.
Дверь сарая открылась не со звуком липучки, а с едва слышным звуком липкой ленты, из которой уже начали вязаться оборванные нити мха. Прохладный, затхлый сквозняк омыл Мод. Она шагнула внутрь, ноги погрузились в губчатую подушку. Она закрыла дверь. Чернота окутала ее. Мягкая, безмолвная чернота. Извивающиеся усики шептались с ее лицом, когда она двигалась. Слой мха в центре сарая был глубоким, толстым, как плюшевая обивка.
Крошечные грибы-крышечки при прикосновении к ним издавали восхитительный звук, похожий на звук пузырьков, и источали мягкий, землистый аромат.
Мод села, затем откинулась и вытянулась. Мох поддерживал и подстраивался, он облегал ее с удивительным комфортом. Это были пух и шерсть, облака и кашемир.
В конце концов, она заметила, что темнота не такая уж полная, как ей казалось. Снаружи не просачивался свет, но над ней, казалось, плыли, дрейфовали, легко проплывали какие-то слабые частички. Слабые, бледные пятна... как пылинки... споры, которые завихрялись в потоках ее дыхания, сбивались в вихри, когда она вдыхала, и поднимались спиралью вверх, когда выдыхала.
Она дышала этим веществом, и это могло быть не очень хорошо, но это было слишком мирно, слишком спокойно, слишком расслабляюще, чтобы она беспокоилась о возможных негативных последствиях.
Ее пальцы погрузились в мох, прочесывая его, вещество расступалось и снова заполняло каналы. Все это... это было так успокаивающе... это снова сделает все хорошо. Разве не о самое себе следует позаботиться для разнообразия?
Этот милый, простой, нетребовательный, безусловный прием... привязанность, почти... никакого осуждения, никакого гнева...
Затем ее медленно перебирающие пальцы зацепились за что-то не моховое, и Мод подняла его со смутным мечтательным чувством, что она должна была знать, или что в глубине души она знала все это время. Имитация кожи на ошейнике была покрыта мхом, инкрустированная бирка болталась.
Из уголков ее глаз покатились слезы. Выбрался, сказали ей. Должно быть, вырвался и убежал. Ворота остались незапертыми, несчастный случай, такой позор.
Эта чертова собака. Ее Вузл. Ее любимый мальчик.
Даже когда она почувствовала, что по ней ползет мох, она не смогла найти в себе силы, чтобы забеспокоиться. Он не совсем щекотал кожу, мягко растекаясь по ней, обволакивая конечности словно костюм, будто вторая кожа. Он прошелся по ее волосам, словно миллион нитевидных пальцев, массируя кожу головы, и сделал пушистые затычки для ушей. Он покрывал ее тело.
Так тихо. Так уединенно. Так прохладно, темно и уютно.
Мох полз по ее щекам, лбу, подбородку. Нити следовали за следами ее слез. Мод закрыла глаза, чувствуя, как нежная кисточка наносит тени на глаза. Она подавила легкое желание чихнуть, когда мох защекотал ей нос.
Он достиг ее губ. Ее рта. Он полностью окутал ее.
Наступила тишина.
Прохладный воздух в сарае становился все холоднее, когда солнце окончательно село, и небо стало мутным пурпурно-оранжевым, как в сумерках Лос-Анджелеса, переходя в мутный деним, который был ближе всего к полной темноте. В кустах начал свой хор сверчки.
Позже, когда известный близлежащий парк развлечений устроил свой ночной фейерверк, вибрация от их звонкого эха сотрясающих взрывов проникла в сарай, заставив моховую массу в центре вздрогнуть, и зашуршать, и зашевелиться, и подняться.

***


Мод пересекла задний двор и внутренний дворик. Сверчки затихли, когда она проходила мимо. Жуки, порхающие и мелькающие на фоне света на крыльце, в панике разлетелись.
Она вошла в душный дом. Вентиляторы жужжали, часы тикали. Рыбное филе на листе для выпечки было комнатной температуры, лапша в кастрюле превратилась в комок пармезана. Куски тарелки и пролитая еда все еще валялись на полу.
Ее шаги были приглушенными и тихими, словно она надела толстые шерстяные тапочки, но это не помешало старым половицам скрипеть, когда она шла по коридору. Дверь в каморку была приоткрыта, телевизор настроен на правую передачу об однополых браках и иммиграции.
В наполненной дымом комнате пахло алкоголем... не пивом, а чем-то более крепким, от чего, как он клялся, он отказался. Фред, развалившийся в кресле с пультом в одной руке и бутылкой в другой. Он даже не повернулся, когда она вошла. Полная пепельница стояла на подлокотнике кресла, в пепельной куче тлел окурок.
- Вот ты где, как раз вовремя, - сказал он сонным голосом. - Ты хотела, чтобы я сидел здесь и голодал всю ночь, пока ты дуешься?
Не получив ожидаемого раскаянного ответа, он повернулся, но к тому времени Мод уже подошла к креслу. Близко. Он увидел ее и отшатнулся в испуге.
Она схватила его за голову.
По ее рукам и кистям пробежал мох... заплесневелые, пушистые, живые черные перчатки. Субстанция хлынула на его лицо с бурным, стремительным, отвратительным нетерпением. Она просочилась ему в нос и в рот, заглушив его крик. Волокнистая, разрастающаяся, как темная грибковая форма распыляемой изоляции, она забила его горло и заполнила легкие.
Фред метался в кресле. Всегда цветущий, он стал бордовым. Его налитые кровью глаза выпучились. Его тело тряслось и корчилось. Его грудь вздымалась, как у разъяренного быка. Одна рука с размаху ударилась о рычаг кресла, откинув его назад, и он уперся ногами в подставку для ног. Другой рукой он вцепился в Мод, но вырвал у нее лишь маслянистую, нечистую горсть.
Его позвоночник напрягся, поднимая его с сиденья. Его пятки барабанили. Затем он рухнул, ослабленный и вялый, хромой мертвый груз. Он вздрогнул. Его пальцы подергивались в поисках какой-то опоры.
Потом... ничего.
Мод ждала.
Мох, закупоривший его ноздри и дыхательное горло, растворился с пенистым шипением, похожим на перекись водорода. Пачка, зажатая в кулаке, засохла, стала хрупкой и белой, распалась на порошок. Раздувшаяся грудь Фреда сдулась, источая тошнотворный газ из алкогольных паров, сигаретного дыма и гнили.
Вскоре не осталось ни следа, ни остатка.
Сердечная недостаточность, решили они. Инсульт или эмболия. Неудивительно для человека с его привычками, который годами не ходил к врачу, потому что знал, что ему скажут делать, и не собирался этого делать. Жаль, что бедной Мод пришлось найти своего брата таким образом, но, по крайней мере, это было быстро.
Она заботилась о Фредди до самого конца, а разве не этого хотела бы их мать?
Мох колючий и щекочущий, он полз по ее телу, волосовидные корни отходили от ее кожи. Он стекал на ковер, образуя пушистый комок, который рос и превращался в подобие маленькой черной собачки. Мод взяла его на руки, погладила шерстяную шубку. Она заскулила от счастья, виляя колючим хвостом.
Нужно было столько всего сделать... продать дом, начать все сначала... но прежде чем начать что-то из этого, она позвонила детям, чтобы поболтать, наверстать упущенное и извиниться.
В конце концов, как любили говорить люди, она всегда ставила семью на первое место.

Просмотров: 63 | Добавил: Grician | Теги: Cucurbital 3, рассказы, Константин Хотимченко, Кристин Морган | Рейтинг: 0.0/0

Читайте также

В детстве многие мальчики мечтают стать полицейскими, пожарными или космонавтами, но только не Билли Брукс... Билли Брукс мечтает стать серийным убийцей......

Убийца стоит на краю моста. Ему выкурить сигарету или застрелиться? А что будет, если он не застрелится?.....

Если вам предлагают поучаствовать в игре на вечеринке на Хэллоуин, подумайте десять раз, прежде чем соглашаться......

Расследование экспериментов по работе с человеческим разумом в восточной Германии приводит на небольшой островок в Балтийском море и раскрывает жуткие подробности....

Всего комментариев: 0
avatar