Авторы



Группа из трёх человек сидит у амбара и отстреливает наступающих зомби, попутно обдумывая теорию появления первого Зомби.






– Пуля в лоб, и дело с концом, – сказал Сэм Питтс.

– Иногда мне хочется позабавиться с ними подольше, – возразил Чанк Колберт.

– Напрасная трата боеприпасов!

– Боеприпасов у нас полно, а вот с женщинами беда.

Вечно Чанк болтал про женщин, и Сэм вынужденно соглашался с его правотой, как ни раздражали его напоминания об этом утром, днем и вечером. Если не считать апачей, ближайшей отсюда женщиной была вдова Хеллер, на Джиле, жившая милей выше. Еще вспоминались жена и дочь Одиночки Чарли Максуина, жившие на полпути к Форт-Томасу. На Этту, жену Чарли, было любо-дорого посмотреть, дочь тоже была хороша собой, зато от вида вдовушки Хеллер даже гремучая змея забилась бы со страху в свою нору.

Сэм задумался, как все они там сейчас.

Сэм, Чанк и Док Кливленд ютились в хилой тени соломенного навеса, щурясь от безжалостного солнца и от его отражения от прокаленного саманного кирпича. Их внимание было поглощено апачем Белых гор, которому Чанк только что отстрелил левую руку из своего кольта калибра 0.44 армейского образца и который теперь полз к ним по двору, кривя рот, как будто чувствовал, что ему недолго осталось. По мнению Сэма, в этом он был прав.

Чанк снова выпалил, и в набедренной повязке апача появилась здоровенная дыра.

– Ну и ну! – сказал Док. – Чем парень теперь будет женихаться? Вон его женилка, валяется позади него.

– Ты врач, Док, – бросил Чанк, – тебе виднее. Мне мой выстрел очень понравился.

– Хорош дурачиться, Чанк, – не вытерпел Сэм. – Лучше бы я добил его из «спенсера».

На таком близком расстоянии заряд «спенсера» оставил бы от бедняги мокрое место.

– Как скажешь, Сэм.

Чанк глотнул виски «Сорок шагов», еще сильнее прищурился на солнце, прицелился и выстрелил. Апач рухнул, как подкошенный. Верхняя часть его черепа отлетела далеко в сторону. Сэм не мог не восхититься тем, как лихо Чанк управляется с кольтом и с виски. Сорт «Сорок шагов» представлял собой чистый спирт, закрашенный то ли кофе, то ли жженым сахаром, и по-видимому, как раз сорока шагами исчерпывалось расстояние, которое мог преодолеть любитель этого пойла, прежде чем его на длительное время разобьет паралич. Тем не менее Чанк тянул его все утро, пока постреливал в дохлых воинов с Белой горы, а иногда и в их скво.

– Какие-то они нынче вареные, тебе не кажется, Сэм?

– Их меньше, чем было в этот час вчера. И не вылезают по трое-четверо, все больше по одиночке. С чего бы это, как считаешь?

– Понятия не имею. Откочевали, что ли?

– Может быть.

Правда, во дворе уже валялась дюжина тел. Дождавшись блаженной вечерней прохлады, они сложат их в фургон и, зажимая носы от вони, увезут подальше от стоянки. Но когда еще это будет!

Пока что жара стояла, как в борделе в ночь большой скидки.

При обычных обстоятельствах Сэм поручил бы эту работенку отряду следопытов из апачей-койотеро, 42 человека, к его постоянным услугам. Но все они три дня назад сбежали под покровом темноты. И в тот же день дохлые апачи Белых гор стали подбираться совсем близко, горя желанием отведать человечины. Неважно, койотеро это будут или белые люди.

Эта их неразборчивость проявлялась самым несимпатичным образом.

Мата Лобо был лучшим следопытом в округе, пока не отправился навстречу Клонящемуся Ворону, вышедшему из резервации, и не поплатился за это перекушенной шеей. Потом Уилл Фрай, переводчик и давний друг Сэма, поехал к вигвамам в трех милях ниже по реке, проверить, что за чертовщина там творится с двумястами с чем-то его местными подопечными. Увидел среди тополей и колючих кустов голую девушку, слез с лошади – и был вынужден снова запрыгнуть в седло, когда девушка откусила ему половину кисти, державшей револьвер. В лагере на Джиле беднягу сняли с гнедой кобылы, залитой его кровью.

Вызвали телеграммой Дока, но к его приезду Уилла уже пришлось успокоить пулей в голову. Такая же судьба постигла Клонящегося Ворона и Мату Лобо. Док сказал, что однажды уже видел такое: его приятеля укусили в плечо на окраине Форт-Томаса, и он знал, что лучше туда не соваться. Но они с Уиллом были давними друзьями, так что Док рискнул. Сэм смекнул, что куда бы эти твари тебя ни укусили, результат будет один – самый что ни на есть плачевный. Это и заставило его койотеро разбежаться.

Теперь Док ждал, что произойдет раньше: его отзыв в Форт или прибытие кавалерии. Кавалерия задерживалась (за ней послали всего два дня назад), отзыв в Форт – как водится, тоже. Но Док был себе на уме и никуда не выезжал без сопровождения.

Пока что они коротали время за отстрелом апачей.

– Расскажи-ка еще разок ту свою байку, Док, – попросил Чанк. – Я, конечно, поверю в нее ничуть не больше, чем в прошлый раз, но хоть время убьем.

– Про египтян или про Фрэнка Ширли?

– Про ай-гиптян. Тот, кто заставляет свою жену стоять неподвижно, пока он лепит ее из гипса, не заслуживает, чтобы о нем судачили.

Док кивнул.

– Терхан Бей – вот кто поведал мне, откуда взялись эти мертвецы. Из Египта, вот откуда. Там, говорит, они водились с самого сотворения мира. Все это, дескать, проделки его соплеменников.

– На что, говоришь, тебе жаловался этот Бей? – спросил со смехом Сэм.

– На воспаление уха. Я едва копыта не отбросил со смеху. Все равно, как если бы торговец змеиным ядом боялся употреблять внутрь свое же снадобье.

– Апачи в таких случаях пользуются мочой, – подсказал Чанк.

– Я слыхал, это помогает, – кивнул Док. – Пробовать, правда, не доводилось. Но у нас речь о фараонах. О первом настоящем фараоне, как его называл этот Бей. О том, который объединил Верхнее и Нижнее царства, весь Египет. Некто Нармер или Нарнер, точно не помню. Бей еще называл его царем-скорпионом. Жало у него, точно, было будь здоров!

– Скорпионы? В Египте эти твари тоже водятся?

– Почему нет? Учти, места там почти не отличаются от здешних. Пустыня, она пустыня и есть. Глинобитные хижины. Днем жара, ночью колотун. У нас тут Джила течет, а у них Нил. Он, конечно, не в пример шире и глубже. Вы, братцы, хоть что-нибудь об этом слыхали?

Сэм покрутил головой. Док был человек образованный, и Сэм чувствовал его превосходство. Чанк прокряхтел нечто невразумительное.

– Видал я статую одного такого фараона в здании старого арсенала в Нью-Йорке. Теперь там музей естественной истории. В руках у него были посох и цеп.

– Цеп? Для молотьбы, что ли? – встрепенулся Сэм.

– Так и есть. Это значит, что он кормилец своего народа. А посох, вроде пастушьего, обозначает, что он своему народу пастырь. Если верить Терхан Бею, пастырь этот завел свой народ в такие затейливые места…

– Вот тут мне уже как-то не верится, – признался Чанк.

– Не хочешь, не верь, Чанк. Но, по его словам, этот Нармер был первым, кто озаботился загробной жизнью. Чтоб никогда не умирать. Если честно, здесь я и сам начинаю спотыкаться. Этого фараона кличут Богом: так его прозвал народ. Вот я и спрашиваю Бея: если он и так Бог, то разве уже не живет вечно?

– Хороший вопрос, Док.

– Я того же мнения, Чанк. По словам Бея, они верили, что небеса не падают вниз, а на реке регулярно случается паводок только благодаря фараону и его могуществу. Это ж какая ответственность! В общем, они чтили его, как настоящее божество.

– Чтили?..

– Ну, как в церкви, Чанк. Когда молишься кресту.

Сэм сомневался, что Чанку доводилось бывать в церкви, но он не стал озвучивать свои подозрения, а предпочел свернуть себе толстую пахучую самокрутку.

– Вот только сам этот Нармер богом себя не считал. Думаю, он чувствовал, что смертен. Ну, и заставил своих солдат и жрецов экспре… экспериментировать.

– Еще один, Сэм, видишь?

Мужчина был наг, как новорожденный, что нарушало традиции апачей: те хотя бы прикрывали себе причинное место. Он вышел из-за угла конюшни, где лошади, почуяв его, испуганно зафыркали. По мнению Сэма, смердел любой апач – что живой, что мертвый.

– Это не Стоячая ли Вода? – спросил Чанк.

– Он самый, – подтвердил Сэм.

Многие в тот день появлялись перед ними безоружными, но Стоячая Вода был опасным типом при жизни, а после смерти и подавно. В кулаке у него поблескивал нож. Как многие его собратья, он ковылял, широко разинув рот, вот только двигался гораздо шустрее, чем его предшественники. Сэм увидел у него на плече след от укуса. Это беднягу и погубило.

Сэм не позволил Чанку с ним забавляться: поднял «спенсер», выпалил разок – и наступила тишина.

– Неплохо, – одобрил Чанк. – Так что ты говорил?

– Про эксперименты. Вам точно хочется опять слушать об этом?

– Мне – да.

– Мрачный же у тебя нрав, Чанк! – Док вздохнул. – Словом, им втемяшилось в башку, что тайну вечной жизни мало где можно отыскать: разве что в срамном месте у мужчины или у женщины, в сердце, а еще в крови. Ну, и пролили они кровушки, что рабов, что свободных людей! Насильничали вовсю, причем доставалось не только женщинам: мужчинам и детям тоже, Чанк. Знай себе, выдирали сердца и прочее из законных владельцев.

Думаю, они верили, что смерть – это волшебство и что ее можно обуздать, продлив, так сказать, процесс. Лично мне это не очень понятно. Сам знаешь, когда Желтый Конь и его парни подвесили Сэма Старка вверх ногами над костром, то он молил о пуле в голову. Когда тебе так больно, нет желания жить вечно. Но они все равно пытались. Тут тебе и распятие, и сажание на кол, и вивисекция…

– Что еще за вивидсекция?

– «Д» лишнее, Чанк. Вивисекция. Это когда тело раздирают, на куски, а человек еще дышит.

– Разве так можно?

– Если только очень осторожно. Чего они только не учиняли! Бей говорил, что плотник умирал от своего долота, каменотес – от своего бура, хлебопек – от своих дрожжей, пивовар – от своего солода. В кровь они подмешивали паутину и сажу, пробовали добавлять травы, камешки, крапиву, гусиный жир, пчелиный воск, горчицу. Чего только не придумывали!

– А вот эта самая вивесе… как там ее? Как это получается?

– Сам знаешь, когда команч или апач снимает скальп, то если жертве не перережут горло или если она не потеряет слишком много крови, то всего недели через три будет бегать, как будто ни в чем не бывало. Так и с любой частью тела: рукой, ногой, членом, глазом. Главное, хорошенько прижечь рану и не повредить артерии. Человека можно вскрыть и вырезать ему любой орган, кроме сердца и мозга. Хоть прижигай, хоть кости сверли, что угодно можно сотворить, не доводя до смерти. День-деньской возись, коли есть охота. Но я отвлекся.

За всей этой жутью стоял некто Абидос, слуга из дворца Нармера. Честолюбивый сукин сын, и не раб к тому же. Именно честолюбие его в конце концов и погубило. Абидос долго командовал жрецами и солдатами, занимавшимися этими гадкими делами, и вовсю всем этим наслаждался. И не заметил, как сам превратился в жертву.

Док сделал в своем рассказе паузу. Девчушка лет шести вышла из-за покинутого койотеро барака. Кишки волочились за ней, как грязная веревка. Чанк выстрелил, и перед девочкой вырос фонтанчик пыли. Сэм загнал заряд в магазин «спенсера», прицелился аккуратнее, чем Чанк, и снес девочке полголовы.

– Тошнотворная картина! – не выдержал Док. – Даже детишки…

– Это их не извиняет, – напомнил Чанк.

– Что верно, то верно. Ты бы зарядил свой кольт, Чанк. Так, на всякий случай.

– Теперь прав ты, Док, – не стал спорить Чанк.

Он откинул барабан и потянулся к коробке с патронами у своих ног. Передумав, вдруг схватил бутылку с виски и жадно припал ртом к горлышку. Только после этого он зарядил револьвер.

– Давай про дочь, Док, – попросил он.

– Сначала дай мне хлебнуть «Сорок шагов», Чанк.

Чанк протянул Доку бутылку, Док сделал глоток.

– У этого Абидоса была дочка, маленькая еще, лет двенадцати-тринадцати от роду. Он так возгордился своими делишками, что вообразил – боги пойдут ему навстречу, если он отдаст на эти эксперименты свою дочь. Все остальное не приносило результата. Девчонку дни напролет насиловала и мучила прямо у него на глазах фараонова солдатня. Особенно терзали ее груди и промежность, и понятно, почему: там же гнездится жизнь. Папаша слышал каждый ее крик.

– Вот ведь распаскудный сукин сын! – не выдержал Чанк.

Сэм навострил уши: наконец-то Чанка покинула прежняя недоверчивость.

– Это точно, Чанк, тот еще ублюдок. Хуже его в египетских краях никого не было, можешь не сомневаться. Продал душу самому дьяволу, вот что! Кто его знает, каким он был до того, – хотя я бы предположил, что он всегда был порядочной скотиной, но зло способно преобразить человека. И этот Абидос был уже на полпути к преображению.

Но тут такое дело: у самого фараона тоже была дочь. И при всей своей кровожадности он не мог одобрить, когда папаша проливает родную кровь. Это показалось ему несколько чересчур мерзким. К тому же Абидос ничего не мог добиться. Вот фараон и приказал приковать его цепями к стене и несколько дней обходиться с ним так же, как раньше обходились с его дочкой. Потом к его ногам швырнули голову несчастной. То, что произошло дальше, было наитием свыше, не иначе.

Отца заставили пить кровь и пожирать плоть собственной дочери. А когда он доел и допил, ему проткнули сердце.

Ясное дело, он издох – но не до конца. Потому что давно уже стал равнодушен к любой людской боли, к горю и к страданию, он ведь проклял себя во веки вечные, поэтому в нем не осталось ничего человеческого и после смерти. Встал он и зашагал по грязи и по пескам. Внутри у него не было ничего, кроме неутолимого желания заражать всякого, к кому он прикоснется, тем самым злом, которое он воплощал. Так фараон обрел секрет вечной жизни.

На горизонте появилось облако пыли.

– Фургон? – предположил Док.

– Скорее, всадники, – возразил Сэм. – Эта пыль – добрая весть. Давно пора!

Он думал о собственной дочери, о жене, о далеком Луисвилле. Он стыдился своей собственной измены: она, ясное дело, в подметки не годилась тому, что натворил Абидос, но от этого не переставала быть изменой. Угораздило же его заделаться правительственным агентом на индейских землях!

– Его называли Ка, – продолжил Док. – По-египетски это обозначает то ли жизненную силу, то ли душу, во всяком случае что-то в этом роде. По этой части Бей почему-то темнил. Но, думаю, Ка не просто так восстал из мертвых. Он увлек за собой целую армию мертвецов, исполнившую завет фараона.

Лошади заржали. Сэм покрутил головой, но не увидел ничего, кроме приземистых глинобитных домишек и четырехугольного двора, на котором за два истекших дня многие приняли свою вторую смерть. Все вокруг дышало жаром, было окутано пылью, и только синие горы вдали манили прохладой и чистотой.

– И все-таки не пойму я, Док, – подал голос Чанк. – Египет этот невесть где, так ведь? Даже если твой Бей говорил святую правду, как они сюда-то добрались? Прямо сюда, в резервацию апачей? Усек, о чем я?

Док пожал плечами и опять хлебнул виски.

– Куда только не доберется зло за многие столетия, Чанк! Расстояние ему нипочем.

События подтвердили его правоту. Сэм тоже оказался прав.

К ним действительно приближалась кавалерия, только бывшая: шесть десятков всадников, в чьи ряды после короткой стычки затесались апачи. Солдаты и апачи Белых гор, все до одного пешие и мертвы-мертвешеньки.

А вот Чанк ошибся: патронов оказалось в обрез.

Перевод: Аркадий Кабалкин
Категория: Джек Кетчам | Добавил: Grician (10.02.2021)
Просмотров: 38 | Теги: рассказы, Джек Кетчам | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar
Открыть профиль