Авторы



Краткая исповедь маньяка: вначале — сексуального, затем — убийцы, и наконец — мучителя. Как он дошел до жизни такой и почему не считает себя особенным.






Посвящается Лью Шайнеру
У прекрасной женщины не было глаз. Лишь искорки света там, где они должны быть — или так казалось при свете свечей. Ее губы, такие теплые и манящие, порочно дикие и наводящие на мысль о причудливых усладах, грозили потаенной бедой — будто обагренные засохшей кровью или даже из этой самой крови сделанные.
— Ударь меня, — сказала она.
Таково мое самое раннее воспоминание о ней: девочка для битья, кукла для изъявления моей любви.
Я прошелся по ней черным шелковым хлыстом. Слушал его шепот, охаживая плечи и спину, спускаясь все ниже и ниже. У него был красивый голос. Касаясь ее плоти, он буквально пел.
Кровь, на мое разочарование, так и не выступила. Хлыст был слишком мягок, гибок — он не годился для сильных ударов.
— Сделай мне больно, — тихо сказала она. Я подошел к тому месту, где она стояла на коленях. Ее руки были вытянуты, как у распятой, и привязаны к стенам с обеих сторон крепким шелковым шнуром того же цвета и текстуры, что у хлыста в моей руке.
Я дал ей пощечину.
— Нравится?
Она кивнула, и я повторил. Повторил не раз. Нехитрый ритм — почти отсчитанный метрономом, размеренный и мелодичный.
— Нравится? — вновь спросил я, и она застонала:
— О да. Да.
Позже, когда я развязал ее, вытер кровь с губ и носа, мы предались жестким плотским утехам. В процессе я душил ее, а она полосовала мне спину ногтями. Когда мы закончили, она предложила мне:
— Давай убьем кого-нибудь.
Так мы начали. Оглядываясь на прошлое, я и сейчас благодарю судьбу и за Глорию, и за воспоминания о криках, крови и длинных острых ножах, что проходятся по коже с нежными напевами — звуча как отголоски влюбленных, что признаются друг другу в своих чувствах где-то в темноте.
Да, мне нравится вспоминать, как я шел, засунув руки в карманы, по темным пристаням в поисках того особенного места, где, как говорили, были особенные женщины с особыми удовольствиями — для такого особенного мужчины, как я.
Я шел до тех пор, пока не встретил моряка, который стоял, прислонившись к стене, и курил сигарету. Он сказал, когда я спросил об этом месте:
— Ну да, я и сам по такому тащусь. Два квартала вниз, свернешь направо, а там между складами, до самого конца. Ты сразу увидишь свет. — И он показал мне, и я пошел дальше, ускорив шаг.
Найти то место, заплатить за вход и встретиться с Глорией было пределом моей мечты. Для этой нахальной темноволосой мамочки с блестящими глазами я был больше чем клиент. Мы были как отлитые друг для друга связующие звенья — и как только сомкнулись друг на друге, родилась весьма прочная, космическая без приукрашивания связь. Можно было ощутить энергию, что текла сквозь наши тела, почувствовать сталь нашей воли. Наш брак был счастливо заключен в аду.
Так проходило время. Я ненавидел дни и жил ночами, когда бил ее, истязал, царапал, а она делала то же самое со мной. Но однажды ночью она сказала:
— Этого мало. Этим мы уже не наедимся. Твоя кровь сладка, твоя боль — того слаще, но я хочу увидеть смерть, как в кино, попробовать ее на вкус, словно корицу, понюхать, словно цветы, коснуться ее — как холодного твердого камня.
Я рассмеялся тогда и сказал:
— Крошка, я подведу тебя к самой черте смерти. — После я схватил ее за горло и держал крепко до тех пор, пока ее дыхание не стало свистящим, а глаза не выпучились, как раздутые газами животы трупов.
— Я не это имела в виду, — выдавила она и следом сказала те судьбоносные слова, с которых все началось: — Давай убьем кого-нибудь.
Я рассмеялся и отпустил ее.
— Ты же понимаешь, что я имею в виду? — спросила она. — Я сейчас предельно серьезно говорю, не в шутку, не понарошку.
— Я знаю. И прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. — Я улыбнулся. — Я не глупый и не глухой. — Тебе ведь уже приходилось?.. Да?
— Однажды, — сказал я. — На верфи, не так давно.
— Расскажи мне об этом. Боже, пожалуйста, расскажи.
— Ну, было темно, и я сошел с корабля после шести месяцев плавания, долгих шести месяцев с людьми, кораблем и морем. И вот я иду по темному переулку, наслаждаясь ночью, как обычно, ищу местечки потемнее да позлачнее, в нашем с тобой духе, и вдруг — натыкаюсь на этого старого алкаша, лежащего в проеме с бутылкой, прижатой к лицу, да так прижатой, будто это рука прекрасной дамы.
— И что же сделал?
— Для начала пнул, — сказал я, и ответная улыбка Глории была прелестна.
— Продолжил?
— Видит бог, пнул со всех сил. А потом стал топтаться у него на лице, пока не осталось ни носа, ни губ, ни глаз, только красное месиво, облепившее череп. Его голова стала похоже на дыню, которую сбросили с высоты в груду битой белой керамики. Потом я дотронулся до его лица. И даже попробовал на вкус — коснулся губами, провел языком…
— О! — Она вздохнула, наполовину смежив веки. — Он кричал?
— Вскрикнул разок. Всего разок. Я пнул его слишком сильно и слишком резко. А потом бил его по голове носками ботинок до тех пор, пока отвороты у брюк не промокли и не прилипли к лодыжкам. — О боже, — сказала она, прижимаясь ко мне. — Давай сделаем что-нибудь такое. Давай?
И мы сделали. В первый раз была дождливая ночь, и мы поймали старую женщину. Ей с нами было очень хорошо, покуда мы не достали ножи, и смерть как-то слишком быстро не прибрала ее к рукам. Следующим был калека, которого я выманил от театра в центре города, и то, как мы с ним обошлись — просто гениально, высший класс. Его инвалидное кресло вы найдете недалеко от того места, где нашли фургон и другие вещи.
Но это неважно. Вы знаете, что мы делали, какие у нас были инструменты, как мы вешали того калеку на мясной крючок в моем фургоне, и он качался там, пока мухи не облепили двери — жирные такие, каждая размером с виноградину.
И конечно, та маленькая девочка… Это была блестящая идея Глории — подключить к расправе детский трехколесный велосипед. То, что она вытворяла со спицами… о, эта женщина была знатоком боли!
Мы убили еще двоих. Обе расправы удались на славу — хотя, конечно, были и близко не столь хороши, как та девчонка. Но однажды ночью Глория как-то по-особому посмотрела на меня и сказала:
— Этого мало. Нужно что-то еще.
Я улыбнулся и ответил:
— Ну уж нет, детка. Я тебя люблю, но убить себя все равно не дам.
— Нет-нет! — выдохнула она и взяла меня за руку. — Ты не понял, куда я клоню. Мне самой нужна боль. Мне недостаточно просто наблюдать. Они страдают, а я сама ничего в себе не чувствую. Разве ты не понимаешь, что мне нужно?
Я посмотрел на нее, гадая, правильно ли все понял.
— Ты любишь меня?
— Да, — твердо ответил я.
— Тогда знай — остаток жизни я хочу провести только с тобой, глядя в лицо твое, купаясь в боли, что ты даруешь мне, трепеща от ужаса.
И я понял, что ей от меня нужно, прекрасно понял. Прямо там, в машине, я схватил ее, схватил за горло и ударил головой о лобовое стекло, прижал к себе и придушил, потом отпустил, и снова придушил, и снова отпустил, всячески себя сдерживая, не давая хватке стать убийственной — я к тому времени стал в таких делах настоящим экспертом. Она кашляла, задыхалась… и улыбалась мне — с любовью и страхом в глазах. И, о боже, это было просто чудесно, прекрасно, то был самый восхитительный опыт из всех, что мы с ней делили на двоих. Когда она наконец обмякла на сиденье, я весь дрожал и был счастливее целого света — никогда в жизни ничего подобного не испытывал и уже не испытаю. И Глория была так прекрасна в тот момент — ее глаза закатились, синюшные губы растянулись в довольной улыбке.
Я продержал ее у себя дома несколько дней. Держал в своей постели, пока соседи не начали жаловаться на запах. Я уже говорил с психоаналитиком, или кем был тот парень? У него на мой счет есть кое-какие догадки. Он считает меня зачинателем традиций на целое поколение вперед, и это пугает его до чертиков. «Социальная мутация», вот как он сказал. «Первобытная природа человека, вошедшая в ослепительный зенит».
О дьявол, мы все здесь одинаковые, так что не смотрите на меня так, будто я какой-то урод. Что тот парень делает в пятницу вечером? Смотрит футбольный матч, ралли или боксерские матчи — и ждет, когда перевернется машина, когда какого-нибудь парня вынесут с ринга с кашей вместо мозгов. Да, мы с ним очень похожи — почти родные братья. Видите ли, эта болезнь есть в каждом из нас. Мелодия низкого тона зачастую не слышна, но все равно есть. Во мне она — сущее крещендо, барабаны, духовые и струнные разом. Не бойтесь ее. Дайте ей волю. Задайте ритм и наращивайте темп.
Говорю вам, любовь в сопровождении такой музыки — самая прекрасная, самая счастливая любовь.
Что ж, я сказал все, что хотел, и добавлю лишь следующее — когда пристегнут мои руки и лодыжки к стулу, когда наденут на голову колпак, надеюсь, что почувствую боль и удовольствие от этого, прежде чем мозг зажарится дочерна. Надеюсь, успею уловить запах, с каким подгорает моя собственная порочная плоть…

Просмотров: 128 | Добавил: Grician | Теги: Григорий Шокин, Руками гнева, рассказы, Bumper Crop, Джо Р. Лансдэйл | Рейтинг: 0.0/0

Читайте также

Как ощущения? Спрашивает она, глубоко разрезая внутреннюю сторону бедра: плоть и жир разделяются, в свежую рану проникает её язык....

Поздно ночью Маркус отправился в придорожный магазин за сигаретами и пивом и столкнулся со странным, непринужденно-въедливым продавцом и незнакомцем в лыжной маске......

Жаклин Фронсарт, подруга главного героя — Джека Келлера, зазеркалилась, попала в мир отражений. Джек пытается спасти возлюбленную....

Ларри очнулся посреди леса. Он просто хочет вернуться домой. Однако, сделать это будет чертовски трудно......

Всего комментариев: 0
avatar