Авторы



От автора:

Я понятия не имею, откуда эта история взялась. Я написал ее в 2002 и 2003 годах. Она основана на кошмаре, который у меня был примерно год назад, когда я услышал, как моя дочь бегает по дому, а я не мог ее видеть, потому что она была невидима. Это меня напугало. Я начал думать о человеке, которого преследует призрак его убитого ребенка, и у меня возникла эта история. Это доброе произведение, одно из немногих, фактически специально написанное мной для этого сборника. Мне нравится писать утонченные истории о привидениях. Я люблю писать истории со счастливым концом, но по какой-то причине не могу их продать. Людям почему-то нравятся более мрачные ужасы, которые я пишу, и они думают, что это все, на что я способен. Они ошибаются. Эта история - тому доказательство. В любом случае, эта история обеспечивает хороший противовес более ужасным вещам в этой книге, и я надеюсь, что вам она понравится.






Ладно, это клише, но сейчас мне плевать. Вот как я начну этот рассказ:
Я алкоголик и наркоман.
Вот. Я признался. Имейте в виду, уже в течение трех лет я нахожусь на моем последнем пути к выздоровлению. С тех пор не выпил ни капли спиртного, не вдыхал пары героина и не нюхал кокаин. А также, я и не собираюсь этого делать.
Да, я уже говорил это раньше и не сдержал свое обещание. Но в этот раз все по-другому.
В этот раз у меня есть причина продолжать. Ей всего четыре дня. При рождении она весила восемь фунтов семь унций, была двадцать семь дюймов в длину. Ее зовут Аннабель Ли Уокер.
Сейчас она спит в своей люльке, в комнате, которую я делю со своей женой Кристи, матерью Аннабель. Кристи тоже спит.
А я не могу заснуть. В этом виноват весь кофеин, который я выпил.
С тех пор, как четыре дня назад родилась Аннабель, я стал верить во многие вещи, которые всегда отвергал.
Конечно, если бы вы знали меня пять лет назад, или десять, или даже пятнадцать, вы бы думали иначе. Тогда, на подсознательном уровне, я знал, что призраки существуют.
Я и сейчас в это верю. Но я верю и в гораздо большее.
Теперь я точно знаю.
Я знаю это с тех пор, как родилась Аннабель.
И я перестал слышать звуки.
И я перестал видеть призрак моей первой дочери, сидящей на моей кровати, сосущий большой палец, ожидая, когда ее поднимет на руки отец.


Моя первая дочь. Боже мой, с чего же мне начать?
Это было так давно, но я до сих пор чувствую себя рядом с ней, что кажется, будто это было вчера. Это было задолго до того, как я встретил Кристи, до того, как я завязал в третий раз. Мою первую дочь звали Лиза, она была прекрасна, и я любил ее больше жизни.
Ее мать была моей школьной возлюбленной; я думаю, можно и так сказать. Она приехала из плохого района города, но у нее была любящая семья. Я все еще думаю о ней; все еще задаюсь вопросом, что бы случилось, если бы мы остались вместе, или если бы не произошли ужасные события, которые привели меня на путь саморазрушения. Я думаю, что мы все еще были бы вместе, что Лиза была бы на первом курсе колледжа на момент написания этой истории. Все было бы по-другому.
Совсем по-другому.
Мать Лизы звали Эшли Джуно. Она была одарена блестящими черными волосами, свисавшими до талии, большими сверкающими карими глазами, и улыбкой, которая так сильно освещала ее лицо и глаза, что казалось, как будто смотришь на прекрасную картину. Эшли была француженкой, индианкой и испанкой, и эта смесь создавала экзотический сплав смуглой кожи и огненной страсти между нами. Когда я впервые увидел ее в семнадцать лет, я понял, что она создана для меня. Я был из семьи высшего класса, жившей на так называемой правильной стороне от железнодорожных путей, но по собственному выбору я перешел на другую сторону. Я чувствовал себя более комфортно с синими воротничками, чем с моими дерьмовыми самодовольными родителями. Мы с Эшли сразу же поладили, и вместо того, чтобы утомлять вас подробностями, я думаю, что могу подвести итог нашим отношениям в трех словах: подростковые гормоны, родительское неодобрение с моей стороны и ранняя беременность.
Лиза была идеальным ребенком. Она была нашей мечтой, с глазами и ртом своей матери, с моими чертами лица и волосами. Говорят, что с рождением ребенка любовь всей твоей жизни всегда отходит на второй план, и в ту минуту, когда родилась Лиза, я понял, что эта теория верна. Как и я, Эшли любила Лизу со всей энергией и эмоциями, и мы не жалели денег на этого ребенка. Я работал на двух работах, чтобы Эшли могла оставаться с ней дома. Я жертвовал собой; я пахал как проклятый. Я хотел, чтобы Лиза росла в любви и безопасности, чего я никогда не испытывал в детстве (возможно, у меня была финансовая безопасность, но мои родители наверняка никогда не любили меня). Эти два года были во многих отношениях лучшими годами моей жизни.
По ночам я лежал без сна, любовался спящей Лизой, и просто смотрел на нее. Восхищался ее светлой кожей, ее купидоновыми губами, обхватывающими большой палец или пустышку, когда она сосала ее во сне; ее пухлыми детскими ножками; ее вихрами; ее ступнями и особенно пальцами ног. Четвертые пальчики Лизы на обеих ногах были согнуты под странным углом. Вместо того, чтобы быть наклоненными вровень с остальными, они шли слегка в бок. Врачи заметили это через несколько минут после ее рождения, но физически все было в порядке. Кости не были сломаны, и это было настолько незаметно, что вам нужно было очень присмотреться к ним, чтобы заметить разницу.
Тогда я был в завязке. Я начал злоупотреблять алкоголем в девять лет, а в тринадцать перешел на наркотики. Когда мне было семнадцать, я встретил Эшли и завязал. Я сделал это, потому что не хотел разочаровывать ее, а также потому, что не хотел, чтобы мои родители победили. Еще одно клише: несмотря на то, что мои родители были выходцами из высшего класса (мой отец - какой-то крупный генеральный директор, зарабатывающий более десяти миллионов долларов в год, а моя мама - корпоративный адвокат; как будто мне не насрать на это), их навыки воспитания детей были дерьмовыми. Объясню - насилие, которому я подвергался, было в подавляющем большинстве случаев психологическим; они никогда не поднимали на меня руку в гневе, но для меня было мучительно ясно, что мое рождение даже не предполагалось. Иногда мне хотелось, чтобы они били меня, а не пренебрегали мной эмоционально. Повреждение психики и разума гораздо более разрушительно, чем повреждение тела.
Они никогда не знали Лизу. Они не признавали ребенка "смешанной крови", поэтому и не хотели знать. К тому времени я решил больше никогда с ними не разговаривать, так что я был более чем счастлив, наконец-то исчезнув из их жизни. Родители Эшли, однако, были родителями, которых у меня никогда не было, и они принимали нас в своем доме при любой возможности. Желая полагаться на собственные силы, я настоял, чтобы мы втроем жили самостоятельно. У нас была крошечная квартира с одной спальней в Санта-Ане, недалеко от Мейн-стрит, и мы прекрасно там справлялись. Два года мы были счастливы.
Я возвращался домой поздно вечером после смены на фабрике, а потом ложился на двухспальный матрас, который делили мы с Эшли. Много раз Лиза засыпала вместе с матерью, а я ложился рядом и слушал, как она дышит, вдыхая свежий детский запах. И я засыпал под шепот влажных сосущих звуков идеального рта Лизы, посасывающего свой большой палец или соску.
Когда я не работал, мы были семьей. Мы все делали вместе. Эшли и я проводили время с Лизой, играя с ней. Мы водили ее гулять в парк и по городу. Мы всегда ходили к родителям Эшли, которые обожали свою внучку с такой же любовью, как и мы. Я действительно стал отцом; я никогда не думал, что стану хорошим отцом. До этого, да и в годы после смерти Лизы и до недавнего времени, я думал, что никогда не захочу иметь детей. По правде говоря, они мне никогда особенно не нравились. Полагаю, вы можете винить в этом мое воспитание. С Лизой все было по-другому. Она была из меня; из моей плоти и крови; маленькое человеческое существо, которое мы с Эшли создали в любви. Думаю, если вы родитель, то поймете, о чем я говорю. Я любил Лизу больше всего на свете, и хотя нас троих связывали тесные узы, она всегда была папиной дочкой. Когда я приходил домой с работы днем, она кричала: "Пап-иии!" и бежала ко мне, раскинув руки, а я подхватывал ее и обнимал. Между нами была крепкая связь. Самая сильная, какая у меня когда-либо была с другим человеком. Даже сильнее, чем с Эшли или Кристи.
Разбило эту мечту чудовище, жившее по соседству. Чудовищем оказался пятидесятидвухлетний мужчина по имени Джордж Риос, работавший продавцом. Я мало что знал о нем, кроме того, что он недавно разорвал отношения с двумя взрослыми детьми и каждое утро ездил на работу на том же автобусе, что и я. В теплые послеполуденные часы после работы мы иногда сидели на передней площадке нашего комплекса и наслаждались легким ветерком за кружкой пива. На первый взгляд, Джордж выглядел вполне нормальным парнем. Эшли он нравился, а Лиза обожала его. Он всегда осыпал ее подарками: игрушками, конфетами, мягкими игрушками, куклами. Однажды он сказал мне, что готовится к тому дню, когда его собственные дети подарят ему внуков. И что я мог знать в то время? Даже несмотря на то, что я уже пережил ад, и не раз был жертвой жестокого обращения со стороны моих родителей, был арестован, принимал наркотики и алкоголь, был свидетелем и участником мелких преступлений, таких как взлом и проникновение, мошенничество с кредитными картами, магазинные кражи, нападения. Я думал, что видел все. Но я не знал, что есть люди, которые любят детей так, как нормальный гетеросексуальный мужчина любит взрослых женщин.
Однажды вечером на моей ночной работе раздался ужасный звонок. Это была Эшли. Она была в истерике. Она звонила из больницы и сказала, что у Лизы внутреннее кровотечение. Я сразу же примчался и сел рядом с Лизой, которая лежала в постели, подключенная к мониторам и трубкам. Я откинул ее прекрасные шелковистые детские волосы с милого личика и сказал ей, что ее папа здесь, что он защитит ее и сделает все, чтобы ей стало лучше. Когда я зашел позже, Эшли, которая стояла там и плакала, сказала мне, что ей показалось, что состояние Лизы на краткий миг резко улучшилось, когда я приехал. Видимо, работала наша связь. А через десять минут, когда я сидел рядом с дочерью и шептала ей что-то на ухо, мой ребенок умер.
Часть меня тогда тоже умерла. Я почувствовал это в тот момент, когда Лиза ушла. Я почувствовал внезапный озноб; меня била дрожь, зубы стучали. Я почувствовал, как только это случилось, что мой ребенок умер. Я рухнул у ее постели и заплакал.
Следующие пять дней прошли для меня как в тумане. Я помню, как врач дал мне успокоительное. Я помню, как родители Эшли забрали нас к себе домой. Я помню, как сидел в гостиной у свёкра и свекрови и разговаривал с детективом, отвечая на вопросы о Джордже Риосе. Я не помню, как готовился к похоронам Лизы, но помню саму службу. Я помню, как сидел с Эшли в первом ряду, когда хор из церкви родителей моей жены пел песню из Золушки, любимого фильма Лизы. Я помню цветы, украшавшие церковь, и крошечный дубовый гроб, стоявший на алтаре. Я едва помню проповедь, но помню, как следовал за четырьмя носильщиками, которые несли гроб моей дочери по проходу между рядами в церкви к ожидающему катафалку. Я помню, как меня поддерживал мой тесть, пока моя жена плакала рядом со мной.
Официальная причина смерти Лизы - кровотечение из-за внутренних повреждений, полученных во время сексуального насилия. У Эшли случился нервный срыв вскоре после службы, когда Джордж Риос был арестован и обвинен в убийстве моей дочери. Позже я узнал, что иногда, когда я работал по ночам, Джордж приходил ко мне домой, и они вдвоем сидели и разговаривали, или смотрели телевизор. Иногда Эшли использовала эту возможность, чтобы позаниматься своими делами - съездить в продуктовый магазин, на почту или еще куда-нибудь, оставляя Лизу с Джорджем. А почему бы и нет? Мы думали, что знаем его. Мы видели его двух взрослых детей, познакомились с ними, периодически общались. Для нас он был нормальным парнем. У уродов нет своих детей, они не носят каждое утро на работу костюмы и галстуки. Теперь-то я уже лучше знаю.
Как долго он мог издеваться над моей дочерью, я понятия не имею. Я знаю только одно: в тот последний роковой день он изнасиловал ее ужасающим образом. Когда Эшли вернулась в квартиру, она заметила, что Лиза кричит от сильной боли. Джордж нервничал, но утверждал, что не знает, почему она плачет. Он покинул квартиру вскоре после приезда Эшли. Эшли заметила раны Лизы, когда та несколько минут спустя сменила подгузник. Тогда она и отвезла ее в больницу, но было уже слишком поздно. У нее уже несколько часов шло внутреннее кровотечение. У моего ребенка не было шансов.
Несмотря на арест за убийство второй степени и сексуальное насилие над ребенком, Джордж Риос был осужден и приговорен к двадцати годам лишения свободы в государственной тюрьме. Последний раз, когда я проверял, он был еще жив, хотя пережил в тюрьме несколько покушений на свою жизнь. Сейчас ему уже за семьдесят. Если бы Лиза была жива, она бы училась в выпускном классе средней школы. У моей дочери не было шансов выжить, однако мои налоговые доллары идут на то, чтобы содержать больных педофилов, таких как Джордж Риос, живыми до конца их несчастной жизни. Он забрал ее жизнь из-за своей извращенной болезни, и она заплатила наивысшую цену. А мне оставил лишь воспоминания.


Потерять ребенка - это то, от чего никогда не оправишься. Этот ребенок останется с вами. Навсегда.
В вашем сердце. В вашем разуме.
В вашей душе.
Лиза осталась со мной. Не проходило и дня, не проходило и минуты, когда она не была в моих мыслях, и все, что я мог сделать, это сломаться и плакать. Эшли тоже восприняла это очень тяжело, но я думаю, что в каком-то смысле я воспринял это еще тяжелее.
Она винила себя. Сказала мне, что если бы она только дождалась моего возвращения домой той ночью, если бы она меня отправила в магазин, то не оставила бы Лизу с Джорджем Риосом, и он не убил бы ее. Я сразу же стал искать утешения в черных и красных лейблах бурбона и делал все возможное, чтобы помочь ей справиться с горем, но у меня это плохо получалось. Может быть, если бы я не работал так много, Эшли не пришлось бы чувствовать себя обязанной оставить Лизу с Джорджем. Это было то, что я говорил себе снова и снова.
Мы были молоды, и поскольку не могли справиться с тем, что случилось, мы справились с этим единственным способом, как смогли наши истерзанные души. Наши отношения тянулись еще полгода, пока наконец не закончились.
И я все еще чувствовал Лизу рядом с собой. Я все еще думал о ней. Все еще чувствовал ее запах. И ощущение ее, казалось, делало боль сильнее, и лучше не становилось.
В последующие четыре или пять лет мне запомнились обрывки вечеров, когда я внезапно просыпался от вызванного героином оцепенения и вдруг начинал плакать, звать свою дочь. И пока мой одурманенный наркотиками разум кружился, я чувствовал Лизу, лежащую рядом со мной, где бы я ни был; на грязном матрасе в каком-нибудь заброшенном здании; в постели любовницы; на диване знакомого; на заднем сиденье любой дерьмовой машины, в которой я ездил и жил. Я чувствовал ее там, издающую эти тихие детские звуки гуления и слышал влажное чмокание, когда она сосала свой большой палец или пустышку во сне, и я пытался прижаться к ней и обнять ее. В течение многих лет я говорил себе, что галлюцинации у меня вызваны наркотиками, но за последние три года, прошедшие с момента моей последней завязки, я понял, что то, что я чувствовал, не было вызвано наркотиками. Потому что каждый раз, когда мне казалось, что я слышу ее или чувствую ее запах, или чувствую ее присутствие, я искал утешения в попытке обнять то, чего, как я знал, там не было. И когда я протягивал руку, чтобы обнять то, чего, как я знал умом, там не было, я чувствовал мягкую трепещущую ласку детской нежной кожи, а затем тепло дыхания на моей щеке. Я лежал там с бешено колотящимся сердцем, убеждая себя, что это наркотики сводят меня с ума, заставляя вспоминать, каково это - спать рядом с Лизой, чувствовать изгиб ее головки на своей щеке, чувствовать ее теплое тело, прижавшееся к моему, и чувствовать прикосновение ее маленьких пальчиков, когда они обвиваются вокруг моих, ища поддержки во сне.
Иногда я чувствовал ее присутствие на работе. Я работал на складе всякий раз, когда у меня были краткие моменты просветления. Конечно, я всегда был под влиянием чего-то - самолечение было единственным способом справиться с болью моей потери. Я работал на конвейере или управлял погрузчиком, и чувствовал там присутствие кого-то еще. Сначала это пугало меня, но через некоторое время я привык. Даже тогда, когда я пытался размышлять над этим, я убеждал себя, что то, что я чувствовал, не было моей дочерью. Это раздражало меня, потому что она появлялась неожиданно, и я слышал ее. Она издавала эти тихие звуки гуления, когда была счастлива, понижая регистр в своем тоне всякий раз, когда ей становилось грустно. Казалось, что пониженный регистр был более распространен, чем счастливый. У меня почти сложилось впечатление, что она пытается связаться со мной. Я сильнее реагировал на это ощущение поздно ночью, когда был обдолбан или бухущий. Вот тогда я и раскисал и начинал плакать по Лизе, а она была рядом, брала меня за руку и говорила со мной на ломаном детском языке. "Сё карасо, пап...иии. Сё карасо."
В течение многих лет я никому этого не говорил. Я боялся, что они подумают, что я сумасшедший. То, что я слышал, то, что я чувствовал, было результатом моего хрупкого душевного состояния и огромного чувства горя.
Это Эшли помогла мне снова завязать. Она оплакала Лизу, а потом продолжила жить своей жизнью. В следующий раз я увидел ее, когда она выследила меня до захудалого жилого комплекса в Голливуде, где я жил с тремя другими наркоманами. Я очнулся от героинового "марафона" и увидел ее и какого-то парня, которого я никогда раньше не видел, стоявших над тем местом, где я спал на изношенном грязном матрасе с разбросанными повсюду наркотическими принадлежностями. Эшли была красива; она по-другому подстригла и уложила волосы, и они мерцали в лучах заходящего солнца. Парень, с которым она была, был одет в белую рубашку и галстук, и сначала я подумал, что это полицейский. Эшли смотрела на меня с грустью в глазах.
- Вставай, Грег.
Они помогли мне встать и подождали, пока я приму душ (точнее они заставили меня это сделать... в то время я ненавидел принимать душ, потому что был беден, а когда ты беден и подсел на героин, ты можешь растянуть кайф, не моясь; будучи грязным, забиваешь поры и держишь дурь в своем организме дольше). Я понял, что они скрывали отвращение к моим условиям жизни, к моему физическому состоянию, но мне было все равно. Когда я закончил, мы сели за исцарапанный кухонный стол, и тогда я узнал, что мужчина, с которым была Эшли, был ее новым мужем, и они решили, что хотят найти меня, чтобы попытаться вытащить из трясины жалости к себе и разрушения, в которую я попал. Эшли начала плакать.
- Я все еще скучаю по ней, Грег. Я думаю о ней каждый день. Я все еще скорблю о ней. Но... Я продолжаю жить своей жизнью. Лиза всегда будет в моем сердце, но...
Я перебил ее.
- Не надо, - сказал я.
Эшли посмотрела на Дэвида, своего мужа, и тот кивнул. Она снова повернулась ко мне.
- Мне постоянно снятся сны, - сказала она. - Сны, в которых Лиза говорит мне, что ее папа умирает... и что ей грустно, потому что она больше никогда его не увидит.
Я не знал, что сказать. В то время присутствие Лизы всегда было пронизано грустью. Я был погружен в скверную героиновую зависимость, и воровал, чтобы поддерживать ее (фактически, мои соседи по комнате и я только что вынесли из квартиры плиту и холодильник, которые мы продали, чтобы собрать деньги на наркотики; раковина в ванной и трубы были на очереди). Я также выкуривал по три пачки сигарет в день и курил крэк, и часто целыми днями лежал без сна, почесывая струпья на руках и бедрах, и часами бездумно смотрел телевизор, пытаясь не обращать внимания на шарканье и крики призрака моей дочери, когда она бродила по квартире, плача и плача.
Дэвид наклонился вперед. Оглядываясь назад, я вижу, что он был хорошим парнем, что он искренне беспокоился за меня. Тогда я думал, что у него другие планы.
- Я готов оплатить ваше лечение и реабилитацию, - сказал он. - Мы хотим помочь вам.
- Вы можете заставить ее остановиться? - сказал я; это просто вырвалось у меня изо рта, без всякого предупреждения. - Вы можете заставить ее остановиться?
- Заставить кого остановиться, Грег? - спросила Эшли.
Я рассказал им. О том, как я слышал голос Лизы, слышал ее крики и слышал, как она сосала палец во сне. Я рассказал им, что она все еще приходила ко мне, что она прижималась ко мне, когда я спал ночью, что она следовала за мной повсюду. И когда я сказал им об этом, то понял, что они обеспокоенно переглядываются.
- Разве она не приходит к тебе? - спросил я Эшли.
Эшли казалась ошеломленной; я не знал, собиралась ли она ответить, потому что Дэвид быстро вмешался. Он взял ее за руку и кивнул.
- Да, так и есть, Грегг. Лиза действительно приходит к Эшли. Она все время приходит к ней. А теперь, пожалуйста... позволь нам помочь тебе.
Оглядываясь назад, я понимаю две вещи: мое горе все еще было очень глубоким, и я все еще чувствовал последствия предыдущих ночей. Когда Дэвид сказал мне, что Лиза явилась Эшли, я не выдержал и заплакал.
Они отправили меня на реабилитацию, мой первый срок. Я был в реабилитационном центре Crossroads в течение трех месяцев. Лиза поехала со мной, и я ощущал, что она чувствует себя счастливее. Она больше не плакала, не хандрила. Я рассказал о ней своему психотерапевту, рассказал о ней людям в группе, и мне показалось, что они поняли. Я думал, что Дэвид и Эшли говорили мне правду о том, что Лиза являлась им. Позже я понял, что это была ложь, что Дэвид просто подшучивал надо мной. Они действительно думали, что я сошел с ума.
Видимо, врачи реабилитационного центра тоже так считали. После выписки я продолжал посещать психиатра. Ему было очень интересно узнать о Лизе, и я рассказал ему все. К этому времени я уже работал на новой работе - и ходил на курсы, чтобы стать компьютерным техником (вы приобретаете много контактов в реабилитационном центре). Я также жил в новой квартире на пляже. Я вставал каждое утро и бегал трусцой, а потом шел на работу. Я постоянно был занят. А когда возвращался домой и расслаблялся, Лиза была рядом. Я слышал, как она играет в моей гостиной.
В течение четырех лет, пока я оставался в завязке, я пытался убедить себя, что это мои флэшбэки, что, возможно, я действительно психически больной. Я поговорил об этом с моим психиатром, и вот тогда он стал полным занудой. Он похвалил меня за то, что я признал свою болезнь, которую он диагностировал как шизофрению.
- Крайние случаи скорби после потери любимого человека могут вызвать шизофрению, - объяснял он. - Она может варьироваться вплоть до того, что пациент действительно верит, что умерший все еще с ним, она поражает прежде всего тех, кто потерял кого-то, с кем они были очень близки; в вашем случае, ваша дочь. Мы всегда призываем людей вести что-то подобное на дневник или писать письма тем, кого они потеряли, чтобы сохранить эту связь. Очень часто, когда уровень горя настолько глубок, пациент теряет чувство реальности, и человек, которого они потеряли, становится реальным для них. Это может привести к легкой форме шизофрении.
Когда я впервые услышал, как доктор Робинсон объясняет мне это, я подумал, что он втирает мне дерьмо. Что он мог знать? У меня все еще была подушка Лизы, одеяло, в котором она спала. У меня все еще оставались некоторые из ее игрушек, ее фотографии (к счастью, Эшли сохранила их и дала мне немного после того, как я завязал в первый раз). Я больше не спал с ее одеялом или подушкой, но Лиза по-прежнему спала со мной, точно также, как она это делала, когда была малюткой. Каждую ночь она все еще прижималась ко мне, чтобы согреться. Я все еще слышал и чувствовал ее. И именно ее присутствие приносило мне чувство комфорта. Я не могу объяснить это по-другому.
Естественно, я не считал себя шизофреником. Говорят, шизофреники разговаривают сами с собой. Я никогда не разговаривал сам с собой. Да, если бы вы заглянули в мою квартиру как-нибудь вечером, это выглядело бы так, будто я разговариваю сам с собой. Но в действительности я разговаривал с Лизой.
Я преуспел в терапии, хотя и не хотел признаваться доктору Робинсону, что считаю его диагноз шизофрении неверным. Пусть думает, что я на пути к выздоровлению. Я принимал лекарство, которое он мне дал (очень слабую дозу лития), я пытался жить своей жизнью, я посещал собрания Анонимных Алкоголиков и Анонимных Наркоманов. И все это время моя дочь была со мной.
Как и женщины. В моей жизни были женщины, даже когда я употреблял наркотики. Когда я был глубоко в тисках моей зависимости, я совокуплялся с десятками. Я менял случайных партнеров, как большинство людей меняет нижнее белье (к счастью, мне удалось избежать ВИЧ и гепатита C). И из того, что я помню, я трахался просто отлично. Только когда я завязал, через девять месяцев после выздоровления, я снова начал встречаться с женщинами и понял, что не могу заниматься сексом, не думая о возможности снова стать отцом.
Эта мысль меня пугала. Вернула мне боль и тоску, которые я испытал, когда Лизу впервые забрали у меня. Я не хотел рисковать, чтобы кто-то забеременел, поэтому всегда настаивал на контрацептивах. Несколько раз, когда их не было, я вытаскивал член, не дожидаясь кульминации, как это делали в порнофильмах. Те немногие женщины, которые утверждали, что любят меня, умоляли, чтобы я не растрачивал свое семя на их животы и спины, и когда я пытался отдаться им, я просто... не мог. Не мог достичь оргазма, не мог закончить половой акт. Я не мог объяснить им, почему я не могу, не хотел, чтобы они услышали, что я боюсь быть отцом, поэтому в конце концов они оставляли меня. Единственной, кто этого не сделал, была моя вторая жена Кэтрин.
Я познакомился с Кэтрин на заводе электроники, где работал. Короче говоря, одно привело к другому, и мы обручились, а потом поженились. Наша брачная ночь была катастрофой. Знаете почему? Формально мы так и не вступили в брак. Угадайте, кто не смог добраться до финиша?
В отличие от других женщин, я рассказал Кэтрин о своих страхах, и она посоветовала мне обратиться за помощью. Я рассказал Кэтрин о своем прошлом, о своей потере, и одной из причин, по которой я влюбился в нее, было то, что она оказалась такой любящей, такой заботливой женщиной. Также она помогла мне пройти через терапию. Какое-то время мы были в одной группе. Наш психотерапевт не хотел обсуждать мою шизофрению; он больше интересовался нашей сексуальной жизнью, за что мы ему и платили. Мы разработали несколько упражнений, начиная с чувственного массажа, направленных на то, чтобы вновь вернуть мне удовольствие от секса. На первых нескольких сеансах он также рекомендовал использовать презервативы. Все шло нормально, пока... ну... не дошло до реального акта без контрацептивов. Достаточно сказать, что мы пытались в течение года, и когда Кэтрин наконец сломалась и объявила о своем намерении иметь ребенка со мной, даже если нам придется пройти через искусственное оплодотворение, я ее потерял. Я был непреклонен в том, чтобы не иметь еще одного ребенка, настолько непреклонен, что мы сильно поссорились и я ушел из дома.
И все это время Лиза была рядом. Я чувствовал ее надвигающуюся грусть. Тон ее голоса и манеры изменились. Она начала больше плакать. Она стала больше льнуть ко мне. Она лежала между мной и Кэтрин и тянулась ко мне, крича, что хочет папу, а когда я пытался обнять ее и поговорить с ней, я будил Кэтрин.
- С кем ты разговариваешь? - спросила она однажды. Когда я понял, что говорю сам с собой (потому что даже тогда я не хотел верить, что тот, с кем я разговаривал, действительно был я), я перестал. Это происходило трижды, и на следующее утро после последнего раза Кэтрин предъявила мне ультиматум. Либо я возвращаюсь к терапии и решаю свои проблемы, либо она меня бросит.
Мои проблемы были в том, что я не хотел еще одного ребенка. Я не был готов эмоционально; я все еще убегал от своей прошлой жизни, все еще возлагал вину на себя. Кэтрин ушла.
Я снова подсел на наркотики.
У меня была возможность просмотреть мои медицинские записи и поговорить с моим новым доктором, парнем по имени доктор Симмонс. Оглядываясь назад на тот период, официально я все еще был глубоко в плену наркомании и шизофрении.
Теперь-то я знаю лучше. Возможно, я и был наркоманом, но никогда не страдал шизофренией, хотя и проявлял симптомы.
Меня преследовал призрак моей дочери.


Сейчас четыре утра, а я все еще не сплю. Я также до сих пор не слышал звуков, которые ассоциировались у меня с появлением призрака.
Я почти закончил. Чем больше я пишу, тем больше проходит минут. И чем больше проходит минут, тем больше я убеждаюсь, что это прекратилось.
Если вы перечитаете то, что я написал, вы либо придете к выводу, что чудовищность горя по поводу потери моей первой дочери была настолько велика, что это привело к разрушению моего психического состояния, что у меня развилась шизофрения и поэтому я вообразил, что меня преследует ее призрак. Мои проблемы с наркотиками и алкоголем только усугубили проблему.
Либо, если вы верите в призраков, вы придете к выводу, что меня действительно преследовало привидение.
Долгие годы я не знал, чему верить. Бывали периоды, когда я неделями, иногда месяцами не чувствовал присутствия Лизы. А потом она вдруг появлялась. Я чувствовал ее присутствие в квартире, слышал, как она плачет, смеется или играет. По большей части я был единственным свидетелем этих призрачных видений. Кэтрин, конечно, никогда не верила, что меня преследует призрак Лизы. Именно ее недоверие привело к нашему разводу.
После нашего развода я вернулся в мир наркомании. Я почувствовал немедленную реакцию Лизы, которая стала более придирчивой, более угрюмой. В очередной раз я потерял работу и квартиру и вскоре начал жить с бездомными.
Этот последний "марафон" длился недолго. И все это подтверждало, что я на самом деле не сумасшедший.
Как ни странно, именно женщина помогла мне убедиться, что я не сумасшедший. Я жил с тощей наркоманкой по имени Тина Шорт в Хантингтон-Бич. Однажды вечером, когда мы лежали в постели, она неожиданно спросила:
- Ты веришь в привидения?
Я повернулся к ней. Первое, что я сказал, было:
- Да, почему ты спрашиваешь?
- Потому что я думаю, что в этой квартире водятся привидения, - сказала Тина. Она переехала всего три месяца назад, а я, прежде чем она заявила об этом, прожил с ней всего неделю или около того.
- Это еще почему?
Я помню дословно, что она сказала. И когда она выдала мне это, у меня по спине побежали мурашки.
- Несколько дней назад я вернулась домой, - начала она. - Ты отрубился в кровати. Я вошла и начала раздеваться, и я... Я услышала звук, как будто кто-то двигался в кровати. Как будто пружины кровати скрипели. Я обернулась, а ты был в том же положении, но ... - ее голос стал ниже, почти шепотом. - Ладно, я знаю, что это звучит странно, но я могу поклясться, что в постели с тобой был кто-то еще. Я чувствовала... просто чувствовала присутствие там кого-то другого. А ты так крепко спал на боку но... казалось, что ты... - она махнула рукой. - ...обнимаешь кого-то. Твоя рука была вытянута вперед, как будто ты держал кого-то во сне. Я... Я присмотрелась, но там никого не было, да я и так знала, что никого там нет... - она посмотрела на меня, и я понял, что она говорит правду, и то, что она увидела, напугало ее. - Твоя рука обхватывала только воздух, но что-то там было. Я видела вмятины на простынях, как будто кто-то лежал рядом с тобой.
Я почувствовал, как бьется мое сердце, когда она сказала мне это. Она описывала сотни ночей, которые я проспал с тех пор, как умерла Лиза.


- А потом твои руки соскользнули вниз, и я услышала шорох, как все равно кто-то встал. Складки от углублений на простынях сдвинулись, и часть их соскользнула вниз... как если бы кто-то сидел... - тут она сделала паузу и я понял, что она изо всех сил пыталась продолжать, что она все еще не знала, как объяснить то, что она видела. - И... Клянусь Богом, это правда, Грегг, и я была не под кайфом, но... Клянусь, я слышала этот звук... как у ребенка, сосущего свой большой палец.
Я не знал, смеяться мне, плакать или испытывать ужас, как это делала Тина. Я почувствовал, как меня охватило теплое чувство облегчения. Я думаю, что то, что я чувствовал, было оправданием. Я улыбнулся. Мне хотелось плакать, и мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы сдержать слезы.
- А тебя это не пугает? - спросила Тина.
- Похоже, это призрак ребенка, - сказала я, беспечно пожимая плечами, пытаясь сдержать внезапную волну эмоций. - Может быть, здесь жил ребенок. Я не вижу ничего, чего можно было бы бояться.
- Но почему вдруг появился призрак ребенка? Я здесь уже три месяца!
Не помню, как я отреагировал. То, что она мне сказала, подтвердило, что я не сумасшедший. Она не знала этого, но это признание помогло мне на пути к моему последнему выздоровлению.


Я оставался с Тиной еще три недели, и она сообщила о визитах призрака еще больше. Я притворялся, что не в курсе, когда мы сидели в гостиной и слушали, как моя дочь играет и смеется у наших ног. Тина сидела как завороженная, делая затяжки гашиша через курительную трубку.
- Это чертовски напрягает, мужик!
Я перестал принимать наркотики в ту первую ночь, когда она рассказала мне о своем опыте. Полагаю, я пробыл с ней еще несколько недель, только чтобы подтвердить тот факт, что мы оба испытывали одно и то же.
Я съехал и снова вернулся в реабилитационный центр.
Иногда появлялась Лиза. Когда я был один и чувствовал, что она рядом, я звал ее. Она появлялась у моих ног, я наклонялся и шептал, что люблю ее. Я чувствовал ее улыбку и слышал ее тихий голосок, говорящий "Я тоже тебя люблю, пап... иии!"
Реабилитационный центр нашел мне работу компьютерного консультанта в страховой компании, и через девять месяцев у меня снова была маленькая квартира. Я больше не убегал от своего прошлого. Я принял ее, принял Лизу, принял то, что пережил с ней, и считал себя счастливчиком, что она у меня была. Иногда мне все еще было грустно, что ее больше нет в живых, но я радовался, зная, что ее дух продолжает жить. Что ее дух и память живут со мной.
Я также чувствовал растущее счастье Лизы от того, что мое поведение изменилось. Когда я встретил Кристи, то сразу понял, что она нравится Лизе. Я рассказал Кристи о своем прошлом, о моем первом браке и Лизе, и о том, что с ней случилось, но я опустил часть моего диагноза, шизофрению. Я не сказал ей и о том, что Лиза вернулась. Я хотел посмотреть, чувствует ли Кристи ее так же, как Тина. Кристи никогда ее не чувствовала, и я оставил все как есть. Это будет мой маленький секрет. Впервые в жизни я был в мире с самим собой, и поэтому мои физические отношения с Кристи принесли свои плоды. Через шесть месяцев после нашей встречи мы поженились, а через полтора года Кристи забеременела.
Тогда я об этом не думал, но, оглядываясь назад, вспоминаю ликование Лизы в тот период. Когда мы оставались вдвоем, она носилась по дому, как при жизни, издавала звуки, играла с безделушками, обнимала мои ноги. Мне приходилось проявлять осторожность, демонстрируя свою любовь к ней, когда рядом была Кристи, но она, казалось, все понимала. И по мере того, как проходили месяцы беременности Кристи, я не смотрел на рождение еще одного ребенка с ужасом. Я был рад этому. Мы намеренно не делали амниоцентез из-за возможных последствий для плода, плюс мы хотели, чтобы пол нашего ребенка был секретом. Поэтому, когда четыре дня назад родилась Аннабель Ли Уокер, я, кажется, поплакал немного больше от счастья, потому что втайне хотел снова иметь маленькую девочку. И мое желание сбылось.
У Аннабель глаза и рот Кристи, и у нее мое лицо и волосы. А ещё у нее вздорный характер Кристи.
Лиза не появлялась с тех пор, как мы с Кристи уехали в больницу пять дней назад. Она больше не появлялась в квартире, обозначая свое присутствие; она больше не общалась со мной; я не чувствовал ее призрачного присутствия и не слышал, как она сосет палец. Мне это и не нужно. Я знаю, что она здесь. Откуда я это знаю?
Четвертый палец ноги Аннабель слегка наклонен в противоположную сторону от остальных пальцев.
|
Категория: Дж. Ф. Гонсалес | Добавил: Grician (31.03.2021)
Просмотров: 44 | Теги: рассказы, Дж. Ф. Гонсалес | Рейтинг: 0.0/0

Читайте также


Однажды Роб увидел девушку своей мечты. Ради еще одной встречи с ней он готов на все....

Теперь Стиви, не по наслышке знает, каково это быть "Обоссаным"......

История о двух заблудших душах, разделяющих страсть к изощренным сексуальным фантазиям, которые решили довести границы садомазохизма до предела и даже сделать из этого искусство....

Главный герой медленно убивает свою жертву-женщину, действуя как настоящий маньяк. К счастью это был только сон или может быть нет......

Всего комментариев: 0
avatar
Открыть профиль