Авторы



Жена Шона несколько раз пыталась свести счёты с жизнью. Однажды Шон не стал её спасать, и попытка оказалась удачной. Вот только спустя несколько часов мёртвая супруга спустилась к завтраку...






Из-за воды ее ночная рубашка сделалась прозрачной, словно призрак, а под рубашкой она обнажена. Ее груди полны, соски огромны и бледны, а мягкий живот, на который он когда-то любил класть голову, пробегая рукой по шелковистой путанице волос между ее ног, покрывают растяжки – отметины времени. Он сидит на крышке унитаза, чувствуя отстраненный ужас, когда под халатом оживает член. Глаза у нее плоские и блестящие, как десятицентовые монеты, и она не моргает, когда вода плещет ей на лицо. Клочковатые облака крови плывут сквозь воду, не давая ему разглядеть ее полностью. Пустой пузырек из-под лекарства лежит рядом с ванной, несколько ярких таблеток, точно леденцы, раскатились по полу.
Он не должен был этого увидеть, и чувствует слабый укол вины, словно поймал ее за чем-то постыдным и тайным. Эту женщину, с которой когда-то делил все убогие секреты своей жизни. Разрез на ее предплечье – открытый занавес, кровь вытекает трепещущими темными знаменами.
– Все будет хорошо, Кэти, – говорит он. Он не называл ее Кэти уже десять лет. Он не пытается ее спасти.

Шон свесил ноги с кровати и прижал босые ступни к деревянному полу; тот был холодным, и мышцы свела короткая судорога. Вспышка жизни. Признак движения крови. Он немного посидел, закрыв глаза и сосредоточившись на ней. Просунул ноги в шлепанцы и приказал себе принять положение стоя.
Он голым пересек спальню и достал из шкафа халат. Набросил его на себя и завязал. Прошел мимо туалетного столика с его алхимией духов и теней для глаз, проигнорировал зеркало и покинул спальню. Прошел коридором мимо закрытой двери в ванную, из-под которой до сих пор вытекал свет, и вниз по лестнице к озаренному солнцем порядку своего дома.
Он ощущал каждое сокращение мускулов, каждый скрип костей и связок. Давление пола на подошвы ступней, скольжение полированной древесины перила под мягкой белой плотью его ладони.
Его разум катился по замерзшей поверхности каждого из мгновений. Шон толкал его вперед, толкал его вперед.

Они были женаты двадцать один год, и за это время Кэти четыре раза пыталась убить себя. Трижды за последние полтора года. Прошлым вечером это у нее наконец-то получилось.
Вечер начался превосходно. Они приоделись, поужинали в ресторане, хорошо провели время впервые за долгий срок. Он купил ей цветы, а после ужина они прогулялись по центру города и полюбовались огнями и легким течением жизни. Он сводил ее в магазин шоколада. Лицо Кэти сияло, и портрет ее тем последним вечером запечатлелся в его памяти: серебро в волосах блестит отраженным светом лампы над головой, щеки округлились в улыбке, мягкий вес жизни делает ее тело прекрасным и манящим, как одеяло или очаг. Кэти выглядела как девушка, которой когда-то была. Он начал верить, что с терпением и стойкостью им удастся отогнать то отчаяние, что просачивалось в нее из какого-то неведомого подземного ада, обтекая заслоны антидепрессантов и транквилизаторов, заполняя мозг холодной водой.
Вернувшись домой, они открыли еще одну бутылку и забрали ее в спальню. И почему-то заговорили о Хезер, которая уехала в колледж и недавно сообщила им, что не хочет возвращаться домой на весенние каникулы. Она не собиралась поехать куда-то еще; она хотела остаться в общежитии, где практически не будет людей, и читать, или работать, или трахаться с новым бойфрендом, если он у нее был, или делать что-то еще, чем занимаются студентки колледжа, когда не хотят навещать родителей.
Это глодало Кэт, словно червь, прогрызало тоннели в ее внутренностях. Она видела в принятии Шоном решения Хезер черствое безразличие. Когда тем вечером эта тема всплыла в очередной раз, он понял, что хорошему настроению конец.
Он злился на нее за это. За то, что она испортила – в которой раз и по пустяковой вроде бы причине – покой и счастье, которые он так старался ей подарить. Если бы только она могла их принять. Если бы только она могла в них поверить. Как верила раньше, до того, как собственный мозг стал ее врагом, их общим врагом.
Они допили бутылку, несмотря на то, что Кэти овладевало отчаяние. Вечер они закончили, сидя на кровати; она – в своей сексуальной ночной рубашке, с грудью, почти полностью открытой и бледной как луна в свете лампы, беззвучно рыдая, с небольшой складкой между бровей, но в остальном без аффекта, в легком мерцании слез, которые все текли и текли, как будто дал трещину фундамент; а он – в красном халате, который она подарила ему на Рождество, обнимая ее, в который раз пытаясь словами увести от пропасти, непостижимой для разума.
В конце концов он лег и закрыл глаза рукой, раздраженный и злой. А потом уснул.
Проснулся он позже, услышав плеск воды. Такой негромкий звук не должен был достигнуть его ушей, но все равно сделал это, проникнув в черноту и вытащив Шона на поверхность. Обнаружив, что он один в спальне, и осознав, насколько уже позднее время, он подошел к ванной, откуда шли звуки, не торопясь и прекрасно понимая, что увидит.
Каждые несколько секунд ее сотрясали судороги, как будто что-то в теле, отдельное от разума, боролось с происходящим.
Он присел на унитаз, наблюдая за ней. Позже он исследует это мгновение и попытается понять, что тогда чувствовал. Ему будет казаться важным оценить себя, выяснить, что он на самом деле за человек.
Он придет к выводу, что чувствовал усталость. Его кровь словно обратилась свинцом. Он знал последовательность действий, которые должен сейчас совершить; он делал это раньше. Его мышцы уже напряглись, чтобы следовать рутинному порядку, сигналы пронеслись по нервам, как лесной пожар: подбежать к ванне, потратить бесценное мгновение на простое отрицание, откидывая волосы с лица Кэти и баюкая ее голову в своих теплых ладонях. Просунуть руки под ее тело и с натугой вытащить его из воды. Отнести ее, заливая пол водой и кровью, в постель. Набрать 911. Ждать. Ждать. Ждать. Уехать вместе с ней и сидеть, не двигаясь, в зале ожидания, пока ей промывают желудок и наполняют ее чужой кровью. Отвечать на вопросы. Принимает ли она наркотики. А вы. Ссорились ли вы. Сэр, социальный работник придет, чтобы с вами поговорить. Сэр, вам нужно заполнить эти формы. Сэр, ваша жена сломлена, и вы тоже.
А потом снова ждать, пока она лечится в психиатрическом отделении. Навещать ее, пытаться не расплакаться у нее на глазах, увидев, как она, словно призрак, скользит по коридору вместе с другими обреченными, как она томится, будто гаснущая мысль, в палате, куда ее поместили.
Привести это бледное создание домой. Эту оболочку, этот опустевший сосуд. Заботиться о ней до ложного выздоровления. Выслушать ее извинения и принять ее извинения. Признаться в своей окрепшей любви. Трахнуть ее в спешке жалости, и смертности, и страха, которые вам обоим пришлось познать и опереться на них, как раньше вы опирались на любовь и физическое желание.
Если у них получится сохранить ей жизнь.
И если, сохранив ей жизнь, они вообще разрешат ей вернуться домой.
«Она никогда не будет счастлива».
Эта мысль пришла к нему с силой религиозного откровения. Как будто Бог произнес приговор, и Шон узнал в нем истину; как будто она была с ними все это время, стервятником сопровождала поздние годы их брака. Некоторые люди, подумал он, просто неспособны быть счастливыми. Может, виной была какая-то старая травма, а может – просто сбой работы мозга. Мотивы Кэт были для него тайной, и этот факт возмущал Шона после стольких лет близости. Если он сейчас вытащит ее из воды, то просто пригласит обратно в ад.
С трепетом какого-то неясного чувства – какой-то смеси ужаса и облегчения – он закрыл дверь, оставив Кэти внутри. Вернулся в постель и, тоже проглотив несколько таблеток снотворного, провалился в черный сон. Ему снилась тишина.

Свет заливал кухню через окно-фонарь. Кухня была большая, с отдельным разделочным столом, широкими, в крошках, стойками, рядами серебристых ножей, блестевших под утренним солнцем. Грязные тарелки стояли в раковине и на стойке по соседству. Мусор не вынесли вовремя, и вонь от него была как унылый гнет. Кухня когда-то была гордостью их дома. Похоже, он не заметил, как она пришла в упадок.
Небольшой уголок для завтрака, вмещавший в себя кухонный столик, расположился в узком проходе, соединявшем кухню со столовой. Он все еще носил шрамы и отметины внимания маленькой Хезер: бороздки в дереве там, где она однажды проверяла эффективность ножа для масла; брызги алой краски, оставшейся от одного из многочисленных ее художественных проектов, и слово «кухня», нацарапанное на боку столика шариковой ручкой много лет назад, когда она считала, что каждая вещь должна носить на себе свое имя. Закуток невольно сделался посвященной ее детству часовней, и с тех пор, как Хезер уехала, Кэт перенесла их утреннее распитие кофе на большой и куда менее уютный обеденный стол в соседней комнате. Маленький уголок для завтрака был отдан на волю естественной бытовой энтропии и стал не более чем хранилищем для ключей от машины и неоткрытых писем.
Шон засыпал во френч-пресс молотый кофе и поставил кипятиться воду.
Несколько жизненно важных минут ему было нечего делать, и свирепая паника принялась подгрызать края его мыслей. Он почувствовал, как с верхнего этажа спускается что-то тяжелое. Кто-то невидимый. На мгновение он подумал, что слышит ее шаги. На мгновение он подумал, что ничего не изменилось.
Он смотрел через окно на палисадник, сдававший ключевые позиции сорнякам и плющу. Через дорогу ему было видно, как внуки соседа сломя голову выбегают из-за угла дома, похожие на взбесившихся орангутангов: неказисто сложенные, однако до странного изящные, подгоняемые неведомым животным намерением. Была суббота; хотя ночами еще властвовала зима, дневные часы согревались весной.
День, по-видимому, был прекрасный.
Чайник начал шипеть, и Шон вернулся к своим обыденным занятиям. Налить воду в пресс. Перемешать содержимое. Надеть крышку и подождать, пока кофе заварится. Он достал из шкафчика одинокую чашку и стал ждать у стойки.
Позади него послышалось какое-то движение, мягкие шаги по линолеуму, стаккато капель воды. Он обернулся и увидел свою жену стоящей на пороге кухни – ночная рубашка все еще была мокра и облепляла тело, вода потоками бежала с ночнушки и волос, висевших плотной черной простыней, и растекалась вокруг блестящей лужей.
Из него вырвался звук – слог, выстреливший словно пуля, высокий и бессмысленный. Шон вздрогнул, как будто его дернули за невидимый шнур, чашка вылетела у него из руки и разбилась на полу между ними. Кэт присела в закутке – впервые за почти целый год. Она не посмотрела на него и не отреагировала на разбитую чашку. Вода со стуком капала с ее волос и ночнушки на стол.
– А мой где? – спросила она.
– Кэт? Что?
– Где мой кофе? Я хочу кофе. Я замерзла. Ты забыл про меня.
Шон двигал челюстью, пытаясь издать какой-нибудь звук. Наконец он сказал:
– Конечно.
Его голос был слабым и неуверенным.
– Конечно, – повторил он. Открыл шкафчик и достал две чашки.

Ей приснился плохой сон. Это было единственное внятное объяснение. Она замерзла и промокла, и что-то у нее в мозгу пыталось сложить это в логичную картину. Она помнила, как видела лицо Шона сквозь завесу воды. Видела, как оно удаляется от нее. Воспоминание вызвало приступ тошноты. Она отпила из чашки и почувствовала, как тепло распространяется по телу. От этого ей стало только хуже.
Она потерла виски.
– Почему я все мокрая? – спросила она. – Я нехорошо себя чувствую. Со мной что-то не так. Что-то серьезно не так.

Шон отвел ее наверх. Она подчинялась его осторожным движениям, но, похоже, не совершала никаких действий по собственной воле; за исключением того момента, когда он попытался завести ее в ванную. Тогда она воспротивилась, обернулась в коридоре статуей.
– Нет, – сказала она. Ее глаза сделались жесткими и яркими от страха. Она отвернулась от двери. Он взял ее за запястье, чтобы повести, но Кэти сопротивлялась. Его пальцы невольно скользнули по разрезу, и он отдернул руку.
– Милая. Нам нужно привести тебя в порядок.
– Нет.
Он сдался и вместо этого отвел Кэти в спальню, где снял с нее мокрую ночную рубашку. Его настигла мысль, что он не видел ее вот так, обнаженной при свете дня, уже очень давно. Они были женаты больше двадцати лет и давно утратили интерес к телам друг друга. Теперь, когда она раздевалась перед ним, он едва это замечал. Ее тело было частью обстановки их брака, использовавшейся, но незаметной, удостаивавшейся только редких добродушных замечаний обоих супругов относительно ее ветшающего состояния.
Охваченный неожиданно возвратившимися чувствами прошлой ночи, он болезненно осознавал ее телесность. Она была так бледна: мраморной белизной изваяний или выбеленных солнцем костей. Ее плоть отвисала, лишний вес неожиданно стал очевидным, как будто у нее не осталось никакого мышечного тонуса. Ее груди, ее живот, ее невыбритые волосы: человеческая хрупкость ее, красота обжитого тела, которая, он знал, отражалась в его собственном теле, вызвала всплеск нежности и сочувствия.
– Давай-ка оденемся, – сказал он, отворачиваясь.
Шон помог Кэти продеть ноги в трусы, отыскал и нацепил на нее лифчик. Нашел удобную, свободную одежду – такую, он знал, она любила носить, когда не нужно было никуда идти. И только натягивая ей на голову старую футболку со встречи выпускников колледжа, он позволил себе впервые взглянуть на запястье Кэти, и увиденное заставило его отступить и зажать ладонью рот.
На ее левой руке был длинный разрез от запястья до локтя. Края были как надутые губы, и когда Кэт согнула руку, надевая футболку, Шону представился вид на ужасную глубину раны. Она была достаточно большой, чтобы помешать работе руки, и бескровной, как живот выпотрошенной рыбы.
– Кэти, – выговорил он и поднес ее запястье к своим губам. – Что с тобой?
Шон прижал ее пальцы к своей щеке; они были холодные и безвольные.
– Ты в порядке? – это был глупейший вопрос в его жизни. Но он не знал, что еще спросить. – Кэти?
Она повернулась к нему лицом, и спустя несколько мгновений он увидел, как ее зрачки начинают фокусироваться на нем, как будто ей пришлось преодолеть чудовищное расстояние, чтобы найти его.
– Я не знаю, – ответила она. – Кажется, что-то не так.
– Может, тебе прилечь?
– Наверное.
Шон подвел Кэти к ее стороне кровати, которая была гладкой и нетронутой: прошлой ночью она спала под водой; не здесь. Уложил ее, как будто стопку белья.
Он сидел рядом с ней, пока она засыпала. Глаза Кэти остались открытыми, но казалось, что она ушла; казалось, что она окончательно умерла. Может, на этот раз так оно и было.
Он подумал: помнит ли она? Помнит ли, что я ее бросил? Он вытянулся рядом и начал гладить ее волосы, повторяя движение снова и снова, словно молитву.
О господи, подумал он, что я натворил? Что со мной происходит?

В конце концов ей захотелось выйти на улицу. Не сразу, потому что она боялась, и мир сбивал ее с толку. Вкус воздуха на языке был странным, а тело ощущалось тяжелым и чуждым – она чувствовала себя, точно мысль, завернутая в мясо. Она провела несколько дней, бродя по дому в летаргической дымке, пытаясь избавиться от беспокойства, с которым проснулась наутро после того, как приняла ванну, и которое оставалось укорененным у нее в горле и в животе все это время. Шон приходил и уходил на работу. Он был заботлив и добр; однако он всегда уделял ей особое внимание после того, как она пыталась покончить с собой; и она, хоть и с радостью принимала это внимание, научилась ему не доверять. Знала, что оно увянет, когда смерть отойдет подальше.
Она наблюдала за миром через окно. Он был как подвижная картина в раме; детали не менялись, но ветер шевелил траву и деревья, а соседи приезжали и уезжали в своих машинах, придавая пейзажу иллюзию реальности. Однажды, поздно днем, перед возвращением Шона, ее заметили. Пожилой мужчина, живший через улицу, – она кормила его кошку, когда он уезжал из города, и он был другом им обоим, – увидел ее, выходя из машины, и помахал. В ответ она только глядела. Мгновение спустя мужчина отвернулся и исчез в своем доме.
Внешний мир был мечтой об ином месте. Она обнаружила, что думает, не лучше ли ей будет там.
Вечером третьего дня, когда они ужинали – чем-то невкусным и остывающим, что Шон купил по дороге домой – она сказала ему:
– Я хочу выйти на улицу.
Шон продолжал есть, как будто не слышал ее.
Это было не ново. Рядом с ней он проявлял почти лихорадочный энтузиазм, как будто мог убедить ее, что их жизни продолжают течь прямо и гладко, одной только силой воли. Но Шон не глядел ей в лицо; когда он вообще обращал к ней взгляд, то утыкался им в щеку, или плечо, или волосы. Он смотрел на нее почти прямо. Но не вполне.
– Не знаю, хорошая ли это мысль, – ответил Шон наконец. Он ел яростно, забрасывая в рот новую порцию еще до того, как расправлялся с последней.
– Почему нет?
Он замер, его взгляд быстро метнулся к солонке с перечницей, стоявшим посреди стола.
– Ты все еще не кажешься… Не знаю. Собой.
– А это как? – Она не съела ни кусочка, только потыкала свою порцию, как ребенок тыкает палкой раздавленное машиной животное. Еда остывала на ее тарелке, сыр и масло загустевали. От ее вида тошнило.
Настрой Шона резко перешел в какую-то замкнутость и печаль; она смотрела на его лицо и видела, как это произошло. От этого ей стало лучше. Это было больше похоже на мужчину, которого она знала по нескольким последним годам их брака.
– Я что, твоя пленница?
Он наконец-то посмотрел на нее, шокированный и обиженный:
– Что? Как ты могла такое сказать?
Она не отвечала. Только смотрела ему в глаза.
Шон выглядел перепуганным.
– Я просто беспокоюсь за тебя, милая. Ты еще… ты не…
– Ты об этом? – Она подняла левую руку и просунула палец в открытую рану. Та была чиста и бескровна, как кусок резины.
Шон опустил голову.
– Не делай так.
– Если ты правда за меня беспокоишься, почему не отвезешь в больницу? Почему не вызовешь скорую? Я так много сплю в последние дни. Но ты просто ходишь на работу, как будто все нормально.
– Все и правда нормально.
– Мне так не кажется.
Теперь он смотрел в окно. Солнце клонилось к земле, и свет был густым и золотистым. Палисадник цвел, и тонкий слой пыльцы покрывал левый бок их машины на подъездной дорожке. Глаза Шона не мигали и отражали свет, как вода. Он не отрывал взгляда от всего этого.
– С тобой все в порядке, – повторил он.
Они сидели, погруженные в собственные мысли, и молчание заполняло пространство между ними. Загудев, ожил холодильник. Наконец Кэти оттолкнулась от стола и направилась к двери, на ходу захватив ключи от машины.
– Я прогуляюсь, – сказала она.
– Куда? – Его голос был хриплым от безнадежности.
– Может, в магазин. Может, просто так. Я скоро вернусь.
Он попытался встать.
– Я с тобой.
– Нет, спасибо, – сказала она, и Шон снова обмяк на своем стуле.
Когда-то она почувствовала бы себя виноватой из-за этого. Корила бы себя за то, что не учла его желаний или его страхов, что не смогла уберечь его хрупкое эго. Он был слабым человеком, хотя не подозревал об этом, и она давно считала частью своего супружеского долга создание комфортных условий для его уязвимой души.
Но теперь она чувствовала себя далекой от этого. И от Шона тоже, хотя помнила, что когда-то его любила. Если что-то и вызывало у нее чувство вины, так это то, что она не была больше способна эту любовь отыскать. Он был хорошим человеком, и заслуживал быть любимым. Она спросила себя, может ли призрак чувства стать заменой для самого чувства.
Но хуже всего этого было чувство отдаления от самой себя. Последние три дня она ощущала себя пассажиркой в собственном теле, пилотом какой-то мудреной машины. Смотрела издалека, как плоть ее руки обхватывает дверную ручку и поворачивает по часовой стрелке, запуская механический процесс, который отсоединит дверь от косяка и позволит той распахнуться, открывая путь к бегству. Плоть тоже была механизмом, сокращавшим мышцы и сухожилия, тянувшим дверь на себя.
С тобой все в порядке, сказал Шон.
Она открыла дверь.
Свет оцарапал глаза, как битое стекло. Это была самая ошеломительная боль, которую ей когда-либо доводилось чувствовать. Она закричала, рухнула на пол и сжалась в комочек. Где-то очень далеко она услышала, как падает что-то тяжелое, потом грохот шагов, от которых загудел пол у нее под головой, а потом – как захлопывается дверь. Руки мужа легли на нее, и она вывернулась из-под них. Свет краской застелил ей глаза; она никак не могла его отскрести. Он просочился в череп и заполнил его, как убийственное излучение. Она вскочила на ноги, оттолкнув Шона, и бросилась прочь от двери, в гостиную, где споткнулась о ковер и упала на бок. Ее преследовал истерический голос мужа – выплеск паники. Отталкиваясь ногами, она поползла вперед, просунула лицо в пустоту под диваном, в прохладную темноту, и попыталась соскоблить с себя невыносимую му́ку света.

Той ночью она не легла в кровать. После самоубийства они ночевали вместе, хотя Шон старался оставлять между ними свободное пространство и начал ложиться в постель в пижаме. По ночам она спала беспокойно – казалось, днем ей отдыхалось лучше – и его сну это тоже мешало. Она могла лежать неподвижно, как камень, а потом провести несколько секунд в упорной борьбе с простынями, прежде чем снова застыть, как утопающая. Когда это происходило, он отворачивался к стене. А потом вспоминал, что отвернулся от нее и в ту ночь. И не засыпал до рассвета, чувствуя, как она бьется, зная, что упустил шанс ей помочь.
То, что произошло у двери, однако, заставило его встряхнуться. Ее боль была ужасающа по своему накалу, и вина лежала на нем. Он не позволит угрызениям совести или стыду помешать ему сделать все возможное, чтобы отныне держать Кэти в уюте и безопасности. Любовь все еще жила в нем, точно впавшая в спячку змея, и теперь она проснулась. Она высунула язык и попробовала воздух на вкус.
Кэт потребовалось какое-то время, чтобы успокоиться. Шон сделал мартини и отнес ей, посмотрел, как она без интереса пьет, сидя на диване и глядя в пол, время от времени негромко всхлипывая от страха. Длинные царапины от ногтей вспахали ее кожу; правый глаз, казалось, вылез из орбиты, глядя чуть ниже левого. Шон задернул шторы и закрыл жалюзи, хотя к тому времени солнце уже зашло, и мир снаружи был синим и прохладным. Он выключил почти весь свет в доме, заполнив его тенями. Благодаря этому, или водке, или чему-то другому, она наконец-то погрузилась в напряженное молчание.
Он присел на диван рядом с ней и, взяв ее пальцами за подбородок, развернул лицом к себе. В голове у него звучало эхо размышлений в ночь ее самоубийства: ей никогда не станет лучше.
У него сдавило горло, начало жечь глаза.
– Кэти? – Шон положил ладонь ей на колено. – Поговори со мной, милая.
Она была неподвижна. Он не знал даже, слышит ли она его.
– Ты в порядке? Тебе больно?
После долгого молчания Кэти сказала:
– Он был у меня в голове.
– Кто?
– Свет. Я не могла от него избавиться.
Он кивнул, пытаясь разобраться, что это значило.
– Ну, теперь здесь темно.
– Спасибо, – сказала она.
Эта небольшая благодарность породила абсурдный подъем в его сердце, и Шон коснулся ладонью щеки Кэти.
– Ох, милая, – сказал он. – Я так испугался. Я не знаю, что происходит. Я не знаю, как тебе помочь.
Она накрыла его руку своей и прижалась щекой к ладони. Глаза ее, однако, оставались расфокусированными и глядящими в разные стороны, словно это был условный рефлекс. Мышечная память. Не более того.
– Я больше ничего не понимаю, – ответила она. – Все так странно.
– Я знаю.
Она, похоже, о чем-то задумалась.
– Мне нужно в другое место, – сказала она.
– Нет, – ответил Шон. В нем зашевелился гнев, мысль о том, что она уйдет, пробудила животную ярость, бесцельную и возбуждающую. – Нет, Кэти. Ты не понимаешь. Они заберут тебя у меня. Если я тебя куда-то отведу, если я тебя к кому-то отведу, тебе не позволят вернуться назад. Оставайся здесь. Здесь ты в безопасности. Мы не будем включать свет, как тебе нравится. Мы сделаем все, что потребуется. Хорошо?
Она посмотрела на него. Свет лампы из соседней комнаты отражался в ее зрачках, придавая им кремовую белизну, казавшуюся теплой и мягкой, несообразной с ее измученным лицом, словно это были блюдца с молоком, уцелевшие после конца света.
– Почему?
От этого вопроса ему стало стыдно.
– Потому что я люблю тебя, Кэти. Господи Иисусе. Ты моя жена. Я тебя люблю.
– Я тоже тебя люблю, – ответила она, и, как и когда-то она прижалась щекой к его ладони, ответ этот показался ему автоматической реакцией. Запрограммированным откликом. Но Шон проигнорировал это и решил принять то, что она сказала, за правду – возможно потому, что она сказала это ему впервые с тех пор, как покончила с собой, с тех пор, как ее тело перестало вести себя так, как должно было, и подчинилось новой логике, биологии, которую он не узнавал и не мог понять, и которая сделала Кэти по-новому таинственной. Прошло столько времени с тех пор, как она была для него тайной. Шону была известна каждая деталь ее жизни, каждая скучная жалоба и каждая мертворожденная мечта, и ей это тоже было известно; однако теперь он не знал ничего. Каждое нервное окончание его тела обратилось в ее сторону, точно цветы, следующие за солнцем.
Или, возможно, он принял это только потому, что свет был приглушен и делал ее загадочнее.
Его свободная рука отыскала ее грудь. Кэти никак не отреагировала. Он мягко надавил, провел большим пальцем вокруг соска, все еще мягкого под ее рубашкой. Она позволяла ему все это делать, но лицо ее было пустым. Он отстранился.
– Пойдем наверх, – предложил Шон.
Он встал и, взяв ее за руку, помог ей подняться. Она сопротивлялась.
– Кэти, давай же. Пойдем в постель.
– Я не хочу.
– Но разве ты… – Он взял ее ладонь и прижал к своему члену, набухшему под штанами. – Ты чувствуешь? Чувствуешь, что ты делаешь со мной?
– Я не хочу наверх. Утром будет светло. Я хочу спать в подвале.
Он выпустил руку Кэти, и та повисла вдоль ее бока. Задумался на минуту. Подвал использовался как кладовка, и в нем царил хаос. Но там, внизу, хватило бы места для матраса, а завтра Шон мог провести перестановку, немного прибраться и сделать подвал обитаемым. Ему не пришло в голову поспорить с ней. Это была часть тайны, и она возбуждала его. Он был, словно мальчишка-старшеклассник, втюрившийся по уши, готовый на что угодно.
– Хорошо, – ответил он. – Дай мне несколько минут. Я обустрою тебе гнездышко.
Шон оставил ее сидеть в темноте; его сердце колотилось, красное и сильное.

Он трахал ее с пылом, с которым обычно приходят к новой любовнице, проскальзывая в ее поразительную прохладу, запутываясь пальцами в ее волосах и кусая ее шею, подбородок, уши. Ему хотелось поглотить Кэти, дышать ей как воздухом. Он не был так тверд многие годы; его тело двигалось, как поршень, и он чувствовал, что способен продержаться несколько часов. Он просунул руки под Кэти и обнял ее плечи сзади, вбивая себя в нее; матрас под ними был тих, темнота подвала – нежна и радушна, как сердце матери. Поначалу Кэти обхватила его спину ногами, положила руки ему на плечи, но к тому времени, как он закончил, отбросила притворство и просто лежала под ним неподвижно, обратив один глаз на потолочные балки, а другим вглядываясь в черноту.

После он лежал рядом с ней, глядя вверх, на оборотную сторону своего дома. В подвале было холодно и воняло плесенью. Беспорядочный хлам долгой оседлой жизни возвышался над ними неаккуратными холмами – высокими черными тенями, взиравшими на них, словно собрание каких-то неведомых существ. Матрас под ними был с их собственной кровати; Шон решил спать с ней тут, внизу, если уж ей хотелось здесь быть. Три свечки собрались маленькой компанией в изголовье, не потому, что он подумал, будто это будет романтично – хотя ему казалось, что это так, – но потому, что он понятия не имел, где здесь розетки, в которые можно воткнуть светильник, и не хотел рисковать тем, что расстроит Кэти, включив голую лампочку на потолке. Свечное пламя, похоже, совсем ее не беспокоило; может, дело было только в солнце.
Он повернулся на подушке, чтобы взглянуть на Кэти, и провел рукой по всей длине ее тела. Оно было холодным на ощупь, холодным внутри и снаружи.
– Этот, другой свет тебя не беспокоит, да, милая?
Она тоже повернула голову, медленно, и посмотрела на него. Царапины отбрасывали уродливые тени на ее лицо в свечном свете.
– Ммм?
– Свет?
– …О, я тебя знаю, – сказала она с чем-то, похожим на облегчение, в голосе. – Ты человек, который оставил меня в воде.
Что-то холодное прошло по его телу.
– Что?
Кэти снова улеглась на спину, закрыла глаза и натянула простыню до подбородка. Она казалась удовлетворенной.
– На минуту я забыла, кто ты, но потом вспомнила.
– Ты помнишь ту ночь?
– Какую ночь?
– …Ты сказала, что я – человек, который оставил тебя в воде.
– Я посмотрела вверх и увидела тебя. Я чего-то боялась. Я думала, что ты поможешь, но потом ты ушел. Чего я боялась? Ты не знаешь?
Шон покачал головой, но глаза у нее были закрыты, и она его не видела.
– Нет, – ответил он наконец.
– Хотела бы я вспомнить.

Она встала с матраса, человек все еще спал. Он громко храпел, и это снова заставило ее думать о механизмах. Его механизм был сделан топорно, был громким и дребезжащим, и его неэффективность раздражала ее. Он был грузным и тяжелым, неухоженным и разваливающимся. В тот миг она решила, что больше не позволит этому себя коснуться.
Она надела ночную рубашку и поднялась по лестнице. Осторожно приоткрыла дверь наверху и заглянула на первый этаж дома. Он был гостеприимно темным. Пройдя через гостиную и слегка раздвинув шторы, она увидела, что наступила ночь.
Через несколько мгновений она уже вышла на улицу, быстро шагала по тротуару, горя энергией, какую не чувствовала столько времени, сколько могла вспомнить. Дома по обе стороны улицы казались высокомерными чудовищами, их окна – черными и тихими, как небо над ее головой. Пасть космоса в великолепном молчании распахнулась под самой поверхностью ее мыслей. Ей хотелось утонуть в нем, но она не могла сообразить, как это сделать. Каждое темное здание походило на склеп, и ей приходилось напоминать себе, что заходить туда нельзя, потому что там живут люди, эти копошащиеся, брызжущие жидкостью организмы, и что покой, которого она ищет, будет обретен где-то в другом месте.
Она вспомнила, куда может пойти. Ускорила шаг; ее ночная рубашка – та, в которую она была одета той ночью, когда человек оставил ее в воде, теперь чистая и белая, – была почти эфемерной в холодном воздухе и стелилась за ней, будто призрачная дымка. Через несколько сотен футов узкая пригородная дорога достигала вершины холма, а дальше – пронзала купол тусклого сияния. Город, что жег огни, отгоняя ночь.
Впереди на тротуаре что-то лежало, и, приближаясь к этому, она замедлила шаг. Это была малиновка, брюхо ее оказалось разорвано, кишки – выедены. Муравьи лентой затекали внутрь, а после извилистым путем уходили в траву. Она подняла птицу и прижала к лицу. Муравьи переполошились, разбежались по перьям, по ее ладони, по руке. Она не обращала на них внимания.
Глаза птицы были остекленелыми и черными, словно маленькие кусочки оникса. Клюв ее был раскрыт, и в нем виднелась мягкая красная мышца языка. В горле что-то двигалось и блестело.
Она продолжила идти, прижимая малиновку к себе. Она не чувствовала, как муравьи ползут вверх по ее руке, по шее, забираются в волосы. Птица была чудом красоты.
Пригород заканчивался у шоссе, точно остров – у моря. Она повернула на восток – город, светившийся теперь ярче, оказался справа от нее – и продолжила путь. Чем дальше она заходила, тем более неровным становился тротуар, местами сломанный, приправленный камнями и битыми стеклами. Она не замечала ничего. Движение на дороге было легким, но постоянным, и поднятый машинами ветер шевелил ее волосы и прижимал ночнушку к телу. Кто-то надавил на сигнал, проезжая мимо, и что-то задорно крикнул в открытое окно.
Шум дороги, вонь масла и бензина, хлеставшие ее порывы ветра – все это только усиливало чувство непринадлежности. Мир был непонятным, чужим местом, машины на шоссе – рядом скрежещущих зубов, свет жегся и пачкал воздух.
Но впереди, по левую руку, раскинувшееся на множество тихих акров, наконец-то показалось кладбище.
Ворота были закрыты и заперты, однако найти дерево, чтобы перелезть через стену, оказалось нетрудно. Она расцарапала кожу о кору, а потом о камни, и порвала ночнушку, но это было не важно. Она неловко свалилась на землю, словно уроненный мешок, и почувствовала острую боль в правой лодыжке. Когда она попыталась идти, нога подвернулась, и она упала.
Мясо, способное только мешаться.
Чувствуя омерзение, она оперлась о стену, чтобы встать. И обнаружила, что если загнуть ступню вбок и наступать на саму лодыжку, то получается неуклюже продвигаться вперед.
Облака затянули небо, а кладбище тянулось и тянулось однообразным пейзажем, поросшим надгробными камнями и табличками, памятниками и склепами, напоминавшими рассыпанные зубы. Оно было старым: здесь были похоронены многие поколения. Шум дороги, приглушенный стеной, полностью исчез из ее восприятия. Она стояла среди могил, позволяя их тишине заполнить себя.
Трепет беспокойства, который она чувствовала с тех пор, как проснулась после самоубийства, унялся. Чувство отчуждения исчезло. Ее сердце было спокойным озером. Ничто в ней не двигалось. Ей хотелось расплакаться от облегчения.
Все еще сжимая в руке мертвую малиновку, она захромала в глубь кладбища.
Она нашла впадину между камнями, провал между замершими волнами земли, не отмеченный как место погребения. Осторожно легла на землю и свернулась калачиком в траве. Облака были тяжелыми и густыми, воздух – холодным. Она закрыла глаза и почувствовала, как остывает мозг.
Из земли доносились звуки. Новые звуки: паутины выдохов, паузы сердца, монашеский труд червей, превращавших плоть в почву, медленное движение камней. Там, внизу, была иная работа. Иной механизм.
Это было новое знание, и она ощутила, как в ней пускает корни стремление. Отложила малиновку и стала выдирать траву, вонзила ногти в темную землю, запустила их глубже. Отбросила в сторону пригоршни почвы. В какой-то момент, трудясь, она ощутила нечто, ожидающее ее под землей. Подвижные молчания, туманные выдохи луны, восхитительные силуэты, не знакомые ее неопытному разуму, похожие на странные древние морские галеоны.
А потом – что-то ужасное. Грубый лай, извращенное вторжение в это спокойное торжество, изнасилование тишины.
Голос ее мужа.
Она снова была одинока и чувствовала на себе его жесткие руки.

То, что в конце концов привело Шона к ней, было не более чем инстинктом. Он запаниковал, когда проснулся и обнаружил, что жена пропала, он пронесся по дому, он кричал, как дурак, на переднем дворе, пока в соседних домах не начали зажигаться огни. Испугавшись, что они могут предложить помощь или вызвать за него полицию, Шон заскочил в машину и поехал. Он исколесил весь район в тщетных поисках, пока наконец ему не пришло в голову, что она могла пойти на кладбище. Что она могла, в каком-то приступе бреда, решить, что ее место там.
Эта мысль терзала его. Чувство вины за то, что он оставил ее умирать в ванне, угрожало сломать ему ребра. Оно было слишком большим, чтобы уместиться внутри.
Он перелез через кладбищенскую стену и звал ее, пока не нашел – маленькую белую фигурку среди моря могил и темной травы, скорчившуюся и испуганную, отчаянно роющуюся в земле. Ее лодыжка была сломана, ступня болталась под тошнотворным углом.
Шон поднял ее за плечи и обнял, изо всех сил прижал к себе.
– Ох, Кэти, ох, милая, – сказал он. – Все хорошо. Все хорошо. Я тебя нашел. Ты меня так напугала. С тобой все будет хорошо.
Из ее волос выбрался муравей и замер у нее на лбу. Еще один выполз из ноздри. Шон яростно смахнул их.
Она вернулась в подвал. Шон провел несколько дней, приводя его в какое-то подобие порядка, разбирая угрожавшие рухнуть горы на кучки поменьше и поустойчивее, создавая ей пространство для передвижения. Днем, пока она спала, он отнес вниз телевизор и тумбочку для него, лампу и маленькую коробку, куда сложил книги, которые она когда-то любила читать. Он оставил матрас на полу, но регулярно менял простыни. Когда он не работал, то проводил все время внизу, с ней, хотя спал теперь наверху, чтобы запирать ее на то время, когда она скорее всего могла попытаться уйти.
– Я не могу рисковать тем, что снова тебя потеряю, – сказал ей Шон. – Это меня убьет.
Потом он закрыл дверь и запер на замок. Она слышала, как он ходит над ее головой.
Она принесла мертвую малиновку с собой и прибила ее к одному из столбов рядом с матрасом. Это была единственная красивая вещь в подвале, и вид ее успокаивал.
Ступня только мешала, так что она оторвала ее и забросила в угол.

– Это была Хезер, – сказал Шон, закрывая дверь подвала и шумно спускаясь по лестнице. Он присел рядом с ней на матрас и обнял ее за плечи. Она не прислонилась к нему, как бывало раньше, поэтому Шон чуть подтянул ее к себе, пока не стало казаться, что она это сделала.
Вчера вечером, заметив, что у нее нет ступни, он тихо поднялся обратно наверх и его вырвало всухую над раковиной. Потом он снова спустился в подвал и начал искать ступню, а найдя ее в углу, отнес на улицу и закопал. Распятая птица сначала его не беспокоила, однако в последующие дни у нее появилась компания: две мыши, три таракана, оса, несколько мотыльков. Их сухие маленькие тельца висели, как произведения искусства. Она даже вытащила кости из трупика мыши, приклеив их к столбу столярным клеем в виде какого-то мистического иероглифа.
Шон был испуган его чуждостью. Он был испуган, потому что для нее этот иероглиф что-то значил, а для него не имел никакого смысла.
Она смотрела что-то по телевизору с выключенным звуком: мужчины в костюмах разговаривали друг с другом за столом. Они выглядели очень серьезными.
– Она хочет приехать домой на выходные, – сообщил Шон. – Я сказал, что можно.
Она отвела взгляд от экрана и повернулась к нему. Свет от телевизора отражался маленькими голубыми квадратами в ее глазах, которые начали затягиваться молочной пеленой. Было все сложнее различить, что один из них косит, и поэтому Шон чувствовал себя увереннее, разговаривая с ней.
– Хезер, – сказала она. – Мне нравится Хезер.
Он запустил пальцы в ее волосы, заправил темный локон за ухо.
– Конечно, она тебе нравится, милая. Ты ведь помнишь ее, да?
Она недоуменно посмотрела на него, потом наморщила лоб.
– Она раньше здесь жила.
– Правильно. Она поступила в колледж и теперь живет там. Она – наша дочь. Мы любим ее.
– Я забыла.
– И меня ты тоже любишь.
– Ясно.
Она снова уставилась в телевизор. Один из мужчин успел встать и смеялся так сильно, что у него покраснело лицо. Его рот был широко распахнут. Он был готов поглотить весь мир.
– Ты можешь это сказать?
– Что сказать?
– Что ты любишь меня. Ты можешь мне это сказать? Пожалуйста!
– Я люблю тебя.
– О, милая, – сказал Шон и прижался к ней головой, не разрывая объятий. – Спасибо. Спасибо. Я тоже тебя люблю.
Они сидели и смотрели на немые изображения. Его мысли осторожно подбирались к приезду Хезер. Он гадал, что, черт возьми, сказать дочери. Ей будет тяжело это принять.

Какова история нашего брака?
Он снова и снова возвращался к той ночи. Вспоминал, как стоит над ней, смотрит, как ее тело борется с притяжением смерти, которую она призвала к себе сама. Желание выжить заложено в тело природой, и как только ее сознание отключилось, мышцы принялись сокращаться в воде, заливая пол кровью в попытке спастись.
Но разум ее, однако, померк все-таки не окончательно. Она помнила, как он стоял над ней. Она смотрела вверх, пока вода облизывала ее лицо, и увидела, как он смотрит на нее. Увидела, как он отворачивается и закрывает дверь.
Что она разглядела за его лицом? Верит ли, что оно было бесстрастным? Верит ли, что оно было нетронуто любовью? Как ему объяснить, что он сделал это, потому что не мог больше смотреть, как она страдает?
Изредка вспоминая о других мыслях – об усталости, страхе перед больничной рутиной и особенно о пламенной ярости, которую он чувствовал чуть раньше тем же вечером, когда депрессия овладела ею, и он понял, что ему придется в очередной раз помогать Кэти выбраться из нее – он закапывал их поглубже.
Это не история нашего брака, думал он. История – в том, что я люблю ее, и это руководило моими действиями. Как было всегда.
Но Шон терял ее. Перемена, которая разожгла его интерес, также уводила ее все дальше и дальше, и он боялся, что его любви к ней, и ее к нему, не хватит, чтобы удержать ее в этом мире.
Поэтому он позвонил Хезер и сказал ей вернуться домой на весенние каникулы. Не на целую неделю; он знал, что теперь она взрослая, у нее есть друзья, и это нормально. Но у нее есть и семейные обязанности, и ее мама скучает по ней, так что ей стоит приехать домой хотя бы на выходные.
Хезер спросила: она болеет?
Нет. Просто скучает по своей дочке.
Папа, ты сказал мне, что я могу остаться здесь на каникулы. Ты сказал, что поговоришь об этом с мамой.
Я поговорил, Хезер. Она победила. Приезжай домой, всего лишь на выходные. Пожалуйста.
В конце концов Хезер согласилась. Ее нежелание была ощутимо, но она приедет.
Это был шаг первый.
Шагом вторым будет выманить Кэти из подвала к приезду дочери. Шон думал, что, поскольку он запирает ее там на ночь и когда выходит из дома, ей захочется подняться наверх. Но ошибся: она не выказывала никакого желания покидать подвал – возможно, больше никогда. Она регрессировала все больше: не вставала на ноги с тех пор, как лишилась ступни, и полностью отказалась от одежды; ползала, бледная и нагая, по полу, когда ей нужно было куда-то переместиться, – желание, которое теперь редко тревожило ее разум. Она позволяла ему мыть себя, когда он приходил с мылом и теплой водой, но только потому, что была в этом также пассивна, как и во всем прочем.
За исключением случаев, когда Шон касался ее с иной целью.
Тогда она поворачивалась к нему с яростью, которая вселяла в него ужас. Ее глаза были бледны, как лунные камни. Ее дыхание было холодно. И когда она обращала на него свою ярость, ему представлялось, как она вдыхает этот холод ему в легкие, проталкивает до самого сердца. Это пугало его. Он больше не пытался заняться с ней сексом, хотя неприятие ранило его больше, чем он мог себе представить.
Шон решил добиться ее расположения. По ночам он осматривал дороги, волочась в своей машине со скоростью меньше двадцати миль в час, разыскивая сбитых животных. Впервые отыскав одно – опоссума с расплющенным животом – он принес падаль в дом и положил на пол перед дверью в подвал, надеясь, что запах выманит ее. Этого не случилось; но Шон не обиделся и не лишил ее подарка. Он открыл дверь и спустил останки животного вниз по лестнице.
В тот вечер, когда он рассказал ей о Хезер, романтический импульс подтолкнул его к новым высотам. Он отравил кошку, жившую через дорогу, – ту, которую Кэти любила и за которой присматривала, когда ее хозяин уезжал из города, – и принес ей на подушечке; он положил тельце так, чтобы оно казалось спящим, и оставил у изножья матраса. Она устремила на подношение свои плоские бледные глаза, совершенно не замечая присутствия Шона. Медленно взяла кошку на руки и прижала к своему телу. Довольный, Шон сел рядом с ней на матрас. Он улыбался, когда она принялась за дело.

Пол был из утрамбованной земли. Он казался твердым, как бетон, но в конечном итоге это была всего лишь почва. Ее можно было раскопать. Она посвятила себя этой задаче. Нашла уголок за коробками со старым фарфором, где человек, навещая, не заметил бы ее работы, и стала ковырять землю садовой лопаткой. Потребовалось много времени, но в конце концов она добилась серьезных результатов, копая утрамбованную землю, пока не добралась до черной почвы под ней, подарив бледным земляным червям и гладким черным насекомым их первое шокирующее знакомство с верхним миром. Забравшись достаточно глубоко, она отбросила маленькую лопатку и стала копать руками. Ногти ломались, как маленькие кусочки пластика, и она с легким любопытством осматривала свои пальцы.
Вид изуродованной плоти напомнил ей о том, как иногда лицо человека истекало жидкостью, когда он спускался сюда, и о том, как он порой влажно кашлял.
Все это было так омерзительно.
Она оторвала от стены одну из кошачьих костей и сломала пополам. Кончик был острым, и она соскребала им мясо со своих пальцев, пока не заблестела твердая кость. Потом снова взялась за работу и была довольна разницей.

– Привет, пап. – Хезер стояла в дверях, на плече ее болталась сумка с вещами для ночевки. Учитывая, как ей не хочется здесь быть, подумал Шон, у нее неплохо получается держать позитивный фасад.
– Привет, малышка. – Он посмотрел ей за спину и увидел, что она снова припарковалась сразу за его машиной, как делала всегда и как он просил ее не делать уже миллион раз. При виде этого он ощутил настоящую радостную ностальгию. Он поцеловал ее в щеку и снял сумку с ее плеча. – Заходи.
Она прошла за ним в дом, потирая руки и дрожа.
– Блин, пап, а можно кондик потеплее сделать?
– Ха, извини. Маме нравится, когда холодно.
– Маме? Это с каких это пор?
– С недавних, видимо. Слушай, поднимись пока в свою комнату и переоденься, что ли. Я займусь ужином.
– Ты как всегда сентиментален, папа. Я весь день провела в машине и мне очень нужно в душ. Позови, когда будет готово. – Хезер протолкнулась мимо него к лестнице.
– Эй, – позвал Шон.
Она остановилась.
Он протянул руку.
– Прости меня. Иди сюда.
Она подошла, и он обнял ее, притягивая ближе. Поцеловал в лоб.
– Твой приезд очень важен.
– Я знаю.
– Я серьезно. Это важно. Спасибо тебе.
– О’кей. Не за что. – Она тоже обняла его, и он впитал объятия в себя. – Так где мама?
– Внизу. Она поднимется.
Хезер отстранилась.
– В подвале? О’кей, странно.
– Она поднимется. Давай, беги. Приводи себя в порядок.
Она покачала головой с немым раздражением дочери, давно привыкшей к родительской эксцентричности, и взошла по лестнице. Шон обратил свое внимание к кухне. Он приготовил тушеное мясо в тиховарке и заглянул в нее, приоткрыв крышку. Лицо обдало теплым, густым запахом, и Шон благодарно втянул его в легкие. Он уже где-то месяц не готовил нормальной пищи, пробавляясь замороженной пиццей да микроволновочными ужинами. От мысли о настоящей еде у него закружилась голова.
Шон подошел к двери в подвал и открыл замок. На мгновение замер, прислонившись головой к косяку. Глубоко вдохнул. Потом распахнул дверь и просунул голову внутрь. В прохладном воздухе висел тяжелый земляной запах. Света внизу не было.
– Кэти?
Тишина.
– Кэти, Хезер приехала. Помнишь, мы говорили про Хезер?
Тяжелый воздух, казалось, совершенно не проводил его голос. Он говорил словно в тряпку.
– Это наша дочь. – Его голос сделался слабее. – Ты любишь ее, помнишь?
Ему показалось, что он услышал внизу какое-то движение, как будто что-то ползло. Хорошо, подумал он. Она помнит.
Хезер спустилась чуть позже. Шон дожидался ее, раскладывая тушеное мясо по двум мискам. Стол в уголке для завтрака был накрыт для них обоих. Увидев дочь, он поразился, как бывало часто, тому, насколько она похожа на молодую Кэти. Та же округлость лица, та же привычка перекашивать плечи, стоя на месте, и даже такая же короткая стрижка. Как будто молодая Кэти нырнула в дыру в мироздании и пришла сюда, чтобы снова его увидеть, чтобы узнать, каким он станет мужем. За какого мужчину она вышла.
Шон опустил взгляд.
Я хороший муж, подумал он.
– Папа?
Он поднял глаза, быстро моргая.
– Привет.
– Почему у вас на кровати нет матраса? И почему на полу лежит спальный мешок?
Он покачал головой.
– Что ты делала у нас в спальне?
– Дверь была распахнута. Сложновато не заметить.
Этого он не ожидал.
– Ну… Я сплю на полу.
Хезер просто смотрела на него. Он видел боль на ее лице, старый, знакомый страх.
– Что тут творится, папа? Что она сделала на этот раз?
– Она, ну… с ней не очень хорошо, Хезер.
Он увидел, как у нее на глазах набухают слезы. Потом ее лицо помрачнело, и она резко утерла их.
– Ты говорил мне, что с ней все в порядке, – тихо проговорила она.
– Я не хотел тебя огорчать. Я хотел, чтобы ты вернулась домой.
– Ты не хотел меня огорчать? – Она перешла на крик. Ее рука стиснулась в кулак; он смотрел, как она борется с гневом. Ей потребовалась минута.
– Мне жаль, Хезер.
Дочь покачала головой. На него она не смотрела.
– Ага, конечно. Она что, снова пыталась покончить с собой? Ее ведь тут, наверное, и нет. Она в психиатричке?
– Нет, она здесь. И да, она пыталась.
Хезер развернулась к нему спиной и ушла в гостиную, где упала на диван и откинулась на спинку, скрестив руки на груди, словно ребенок. Шон последовал за ней, высвободил одну из ее рук и, не отпуская, сел рядом.
– Мы нужны ей, малышка.
– Я ни за что бы не вернулась, – сказала она; гнев ее был в зените, как солнце. – Вот черт!
– Эй! Ну-ка послушай меня. Мы ей нужны.
– Ей нужно лечь в больницу!
– Перестань. Прекрати. Я знаю, что это тяжело.
– Правда, что ли? – Хезер сердито посмотрела на него; она покраснела. Он никогда не видел дочь такой; злость превратила ее лицо во что-то уродливое и неузнаваемое. – Откуда тебе знать, папа? Когда это тебе приходилось с этим иметь дело? Все было на мне! Это я сидела с ней дома. Это мне пришлось звонить в больницу в тот раз, когда я нашла ее лежащей в крови, а потом вызванивать тебя, чтобы ты пришел домой! Это я… – Тут она сломалась, внезапно и катастрофично, как обрушившаяся крепостная стена; всхлипы уничтожили то, что она хотела сказать. Хезер сделала дрожащий вдох и проговорила:
– Не могу поверить, что ты меня обманул!
– Каждый вечер! – прошипел Шон, сжимая свои огромные ладони в кулаки, в лежащие на коленях дубины. Он увидел их и остановил себя. Почувствовал, как что-то спадает с его рассудка. Эмоции ушли прочь: и вина, и страх, и стыд; он просто смотрел на чужую истерику. Люди, казалось, постоянно срывались то из-за одного, то из-за другого. Кто-то должен был сохранять спокойствие. Кто-то должен был всегда сохранять спокойствие.
– Все лежало не только на тебе. Каждый вечер я приходил к этому домой. Все ли с ней будет в порядке сегодня? Будет ли она вести себя нормально? Или начнет говорить о том, как бросится под автобус? Будет ли она плакать из-за того, что я сказал – или ей кажется, что сказал – на прошлой, мать ее, неделе? Каждый вечер. Ты думаешь, все просто кончалось, когда ты ложилась спать? Выберись из своего маленького эгоистичного пузырька и осознай, что мир тобой не ограничивается.
Хезер смотрела на него, шокированная и раненая. Ее нижняя губа дрожала, слезы вернулись с полной силой.
– Но я всегда был рядом с ней. Всегда. – Шон мягко взял ее за руку и поднял с дивана. – Твоя мама нуждается в нас. И мы пойдем и навестим ее. Сейчас же.
Он подвел ее к двери в подвал.

Какова история нашей семьи?
Он вел Хезер вниз по лестнице, в холодный, пропахший землей подвал; аромат вскопанной почвы распускался в воздухе влажным бутоном. Шон крепко держал ее за руку, идя на шаг впереди. Свет из оставшейся позади кухни топором вонзался в темноту, вырубая узкий клинышек. Он освещал угол матраса, запорошенного землей. И еще нижние два фута того столба, к которому Кэти прибила птичку; там висело что-то новое, но в блестящей массе он мог разобрать только хрящи и волосы, и слой высохшей крови внизу.
– Что здесь творится? Господи, папа, что происходит?
– С мамой беда. Мы ей нужны.
Хезер издала какой-то звук, и Шон сильнее сжал ее руку.
– Кэти? – позвал он. – Хезер пришла.
Его голос не разнесся по подвалу, слова падали к ногам, точно камни.
Наша семья вынесла огромные потрясения. Наша семья связана любовью.
Они услышали, как что-то шевелится в темноте – там, куда не доставал свет.
– Мама?
– Кэти? Где ты, милая?
– Папа, что с ней случилось?
– Просто скажи мне, где ты, любимая. Мы подойдем к тебе.
Они достигли конца лестницы, и когда Шон отошел в сторону, кухонный свет ярче озарил то, что висело на столбе: багровую массу изодранной плоти, косматую паутину седеющих черных волос. Нечто двигалось в темноте за пределами света, маленькое, и сгорбленное, и бледное, спина его со стоном вздрагивала при каждом усилии, словно у чего-то, пойманного в процессе занятия любовью.
Наша семья не бросает своих.
Хезер отошла назад; споткнулась о нижнюю ступеньку и упала на лестницу.
Шон подошел к своей жене. Она слабо копошилась на дне небольшого углубления, похожего на могилу, усеянного червями; ее тускло-белые кости проглядывали сквозь пергамент кожи на спине, позвоночник выгибался, когда она зарывалась в землю. С оголенного черепа все еще свисали ошметки лица, точно флаг разгромленной армии.
– Папа, выходи. – Шон обернулся и увидел, как его дочь карабкается по лестнице. Она поднялась наверх, проползла через дверь и втянула за собой ноги. На свету он видел слезы на искаженном страданием лице Хезер. – Папа, пожалуйста. Выходи оттуда. Выходи оттуда.
Шон положил ладони на спину Кэти.
– Ты помнишь меня? Я твой муж. Разве ты не помнишь?
Она продолжала медленно трудиться, ее руки были как лопаты, работавшие на издыхающем аккумуляторе.
Он поднял ее из вырытой ямы – земля лавиной сошла с ее тела – и крепко прижал к своей груди. Прижался головой к окровавленному изгибу черепа, обхватил ладонью ее лоб.
– Останься со мной.
Хезер еще раз повторила откуда-то сверху:
– Папа, о нет, пожалуйста, поднимайся. Пожалуйста.
– Спускайся обратно, – сказал Шон. – Черт бы тебя побрал, спускайся обратно.
Дверь захлопнулась, клинышек света исчез. Шон обнял жену, баюкая ее, шепча в то ухо, что у нее осталось.

Он оттащил ее в сторону, но она едва это осознавала. Все теперь было тихо. Тишина струилась из вырытой ямы, точно дым. Она чувствовала то, что лежит совсем рядом. Новая страна. Немое изобилие. Шпили и арки из кости; храмы тишины. Она чувствовала огромные фигуры, что двигались там, величественные и необъятные, совершенно тихие, совершенно темные.
Он обнимал ее, раздувая единственный оставшийся в ее черепе уголек.
Ее пальцы царапали пустой воздух; то, что осталось от тела, продолжало эту последнюю работу, действуя с бесцельным усердием механизма, утратившего наконец-то свою практическую функцию. Работавшего только потому, что таково было его предназначение; его некрасивая, рутинная обязанность.

Просмотров: 83 | Добавил: Grician | Теги: North American Lake Monsters, Роман Демидов, The Best Horror of the Year 6, рассказы, Натан Бэллингруд | Рейтинг: 5.0/1

Читайте также

Дневник сумасшедшего, приговоренного к смертной казни....

Что если в один прекрасный день, вы узнаете, что в шкафу вашего ребенка хранится самая настоящая винтовка? Поправка: заряженная и готовая к употреблению винтовка....

История о прерванной беременности с неожиданными последствиями и, своего рода, литературная дань уважению экстремальному исполнителю панк-рока Джи-Джи Аллину....

В гнилом закоулке испанского Гарлема, в разрушенной квартирке, беззащитный под издевками пьяного негодяя, живет слабоумный малыш Чико......

Всего комментариев: 0
avatar